– Зачем ты этого очкарика опекаешь? – спросил его председатель колхоза, выдавая лишнее одеяло. – Впрягся за него. Нет, если хочешь – дело твоё. Просто интересно.
Андрей только плечами пожал. Он сам себе ответить бы не смог. Инстинкт у него просыпался – опекать того, кто слабее. Почему-то сразу о Лильке вспомнил, и вечером, после смены, когда ребята уже отползали спать, он в отблесках догорающего костра писал ей письмо о колхозной романтике, смешном Алике и осточертевшей картошке на завтрак, обед и ужин.
***
Учёба давалась легко, но большого удовольствия не приносила. Нет, Андрей с одинаковым интересом шёл и на занятия по научному коммунизму, и на вокал. К многочисленным теоретическим предметам, никак с творчеством не связанным, от которых буквально выли его сокурсники, он относился спокойно: если нужно учить историю съездов КПСС, он выучит, не вопрос. Проблема была в том, что и вокалом он занимался без какого-то внутреннего подъёма. Ставить голос ему не требовалось – он у него был правильно поставлен от природы. В чём, вероятно, и крылся секрет лёгкого поступления. Распевать по сорок минут вокализы было не сложно, но скучно. А сходив на отчётный концерт старшекурсников, он и вовсе приуныл: оперные арии и романсы звучали, конечно, красиво, но очень уж оторванно от жизни. Ну да, Чайковский, Глинка, Мусоргский. Воспевание природы, родной земли и вечных ценностей. Сидели в своих имениях, смотрели в окно, как крепостные горбатятся, и воспевали. Каким-то пыльным казался Андрею этот репертуар. Новое время требует новой формы – чёткой, короткой и понятной. То есть песни. В песне за три минуты можно целую жизнь рассказать, причём жизнь настоящую, а не какую-то там мифическую, из прошлого века. «Смело, товарищи, все по местам. В последний парад выступаем!» Вот где живые эмоции.
К концу полугодия Андрей даже начал задумываться, правильно ли он выбрал профессию. На кого он, собственно, учится? На академического певца, которым быть совсем не хочет. Может быть, стоило пойти в ГИТИС? Там учат артистов музыкальной комедии. Тоже не лучше. Кривляться в оперетте он точно не хочет. Да он бы и не поступил, играть Андрей не любил и не стремился. Чтобы не терять время попусту и чувствовать себя хоть немного полезным, Андрей старался занять себя общественной работой. Вскоре он уже отвечал за проведение субботников, возглавлял комсомольскую ячейку, стал членом студсовета. А перед первой сессией на том же студсовете объявили, что набирают желающих для работы на «ёлках». Председатель студсовета Толик Ветров явно смущался и мял в руках бумажку:
– Вы своим ребятам расскажите, может, найдутся желающие. Надо десять человек минимум. И денег немножко заработают, и с сессией легче будет. Не все преподаватели, конечно, навстречу идут, но многие. Я в позапрошлом году участвовал, так мне всё, кроме специальности, автоматом закрыли. Так что начните с отстающих, это для них шанс.
Все как-то странно захихикали. Андрей посмотрел на товарищей с недоумением и громко спросил со своего места:
– А что надо делать-то на этих ёлках? Деда Мороза играть, что ли?
Народ уже откровенно заржал.
Толя ещё больше смутился:
– Да ну какого Деда Мороза, Андрей? Мы же всё-таки не культпросвет. У нас ёлки для взрослой публики. Концерты в районных Домах культуры. Но проблема в том, что к ним с серьёзным репертуаром не пойдёшь. Им эстраду подавай, песенки всякие, куплеты, танцы. Танцы от нас, к счастью, не требуются, но песни петь придётся.
Так сказал, как будто что-то неприличное предлагал.
Андрей пожал плечами:
– Меня запиши.
– Да? – обрадовался Толя. – Пойдёшь? Вот молодец, выручил! У нас на потоке никто не хочет, вся надежда на вас, младшие курсы.
– И Алика Зильмана, – добавил Андрей. – Аккомпаниатором. Остальных спрошу. Наберём мы тебе бригаду.
И набрал. Десять человек, как и просили, включая себя и Алика. Никто не мог отказать Андрею. Даже приверженцы «высокого искусства», плохо сочетающегося с новогодними ёлками в Домах культуры, помнили, что за кого-то Кигель копал картошку в колхозе, кому-то помог через студсовет комнату в общежитии получить, за кого-то заступился на комсомольском собрании, когда речь зашла об отчислении за «аморальное поведение», заключавшееся в ночных экспедициях на женскую половину всё того же общежития. Каким-то волшебным образом оказалось, что Андрей за несколько месяцев, прошедших с начала семестра, умудрился поучаствовать в жизни чуть ли не каждого человека с их курса. И теперь поучаствовать в ёлках пришлось всем, к кому он подходил.
Руководителем их стихийной «культурной бригады» выбрали, разумеется, Андрея. Все подготовили по номеру, выбрав кто романс, кто популярные арии из опер. Когда стали утверждать репертуар, Андрей, прослушав третий подряд романс Чайковского, возмутился:
– Слушайте, мы концерты к Новому году готовим или гражданскую панихиду? Повеситься от тоски можно! Люди праздника хотят, а вы им романсы свои пихаете.
Ответом ему были недоумённые взгляды.
– А что нам теперь, танец маленьких лебедей плясать? Или клоунов изображать? Тогда не нас надо было привлекать, а эстрадно-цирковое, – заметил Денис, лирический тенор, которого Андрей как раз выгораживал после ночных походов к даме сердца.
– У меня времени нет что-то новое учить – сессия скоро! Я могу только романс, который мы на специальности учим, спеть!
А это Салтанат, самая красивая девушка на курсе. Ей Андрей помог очень банальным способом – разбил нос слишком навязчивому ухажёру. Совершенно случайно разбил, она даже не просила.
– Но ведь у нас будут живые концерты! Перед живым зрителем! Разве это не самый главный экзамен? – поразился Андрей. – Мы не для этого учимся?
– Нет, – спокойно возразил Денис. – Лично я учусь не для того, чтобы по Домам культуры петь. И, кстати, Галина Васильевна только недавно рассказывала про свою ученицу, которую на третьем курсе отчислили за увлечение эстрадой.
Андрей посмотрел на ребят как на сумасшедших. Историю про ученицу он тоже слышал, но воспринял как глупую страшилку. Пожал плечами и ни в чём переубеждать не стал. Не хотят? И не надо, пусть поют свою тягомотину. А он подготовит несколько хороших номеров. «Подмосковные вечера», например, они сейчас из каждого окна несутся. Конечно, не дело чужие песни перепевать, но свои-то где взять?
Первый концерт состоялся первого же января в Рузе. Добирались на автобусе, промёрзлом и тряском пазике. Хмурые, опухшие, не выспавшиеся после ночного застолья. Алик чуть не опоздал, прибежал, когда автобус уже собирался отъезжать без аккомпаниатора, к тому же он забыл дома перчатки и теперь грел руки под дублёнкой и жаловался, что не сможет нормально играть. Андрей отдал бы ему свои перчатки, если бы они у него были. Но он даже и не задумывался о существовании такого предмета одежды. Андрей думал, что они весело проведут время в дороге. Можно было бы что-нибудь спеть, например, заодно распеться. Обсудить предстоящий концерт. Его переполняло радостное возбуждение от предстоящего выхода на сцену. Он не пел перед зрителями со времён пионерского хора! Отчётные концерты в институте не в счёт. Но остальных ребят, похоже, переполняли похмелье и плохое настроение. Даже девочки, явно не пившие в Новый год ничего, крепче шампанского, грустно смотрели в заиндевевшие окна и повыше натягивали шарфы, боясь застудить горло. Ничего, думал Андрей, приедем на место, увидят сцену, и всё изменится.
Но когда они увидели сцену, стало ещё хуже. Дом культуры отапливался еле-еле, и первые зрители, которых уже запустили в зал, сидели в верхней одежде.
– Пианино здесь, наверное, со времён революции, – в ужасе шептал Алик, стоя в кулисах и разминая руки. – У какого-нибудь графа из дома вынесли. И зуб даю, его никто с тех пор не настраивал.
– Слушай, творческая интеллигенция, – возмутился Андрей, – хватит стенать! Ты ещё даже не пробовал играть, а уже зуб даёшь. Так беззубым останешься.
Нытьё коллег его уже начало раздражать. Ему хотелось проникнуться такой родной с детства, но уже подзабытой атмосферой закулисья. Почувствовать волнение перед встречей со зрителем. Настроиться, в конце концов! А вместо этого приходилось слушать бесконечные жалобы.
– Я не буду переодеваться! – заявила ему Салтанат. – Здесь холод лютый и гримёрки без дверей!
– Давай я постою спиной в дверях, чтобы к тебе никто не зашёл, – предложил Андрей. – Я широкий, никто подглядеть не сможет.
– Нет! Я простужусь и не смогу сдать экзамены! Человеческие условия надо для артистов создавать!
– Не стыдно? – не выдержал Андрей. – Утёсов и Шульженко на фронте выступали, под пулями для наших солдат пели. И то переодевались в концертное, чтобы создать людям праздник. А вы… Да ну вас…
До начала концерта стоял в кулисах раздосадованный. Не туда он пошёл учиться. Что-то не складывалось у него с этими, в общем-то хорошими ребятами. Им что Шульженко, что Утёсов… У них другие авторитеты. Застывшие на портретах в Большом зале Консерватории.
– Здравствуйте, товарищи! Мы начинаем наш новогодний концерт! Перед вами выступают студенты Института имени Гнесиных.
Вела концерт Салтанат. Вышла на сцену в своём повседневном шерстяном платье, правда, украшенном жёлтыми бусами. Но улыбалась приветливо, вошла в образ и номера объявляла бойко. Чайковский, Шуберт, Шуман. Отстрелялся Денис. Алик вроде бы разыгрался, больше не морщился при каждом звуке, извлекаемом из несчастного пианино.
– Выступает Андрей Кигель. «Подмосковные вечера»!
Андрей сделал шаг на сцену. Маленький скромный зал, скрипучий дощатый пол сцены. В зале бабушки и дедушки. Ну а кто ещё первого января днём пойдёт на какой-то там концерт начинающих артистов? Пианино и правда расстроенное. Но встретили его доброжелательными аплодисментами. А может, вовсе и не его, Андрея, а Соловьёго-Седого, чья музыка была у всех на слуху. Неважно! Важно, что он на сцене!
– «Не слышны в саду даже шорохи. Всё здесь замерло до утра…»
И даже хорошо, что зал маленький. Петь-то нужно без микрофона, и голос легко достигает последних рядов, отражается от стен и возвращается к нему на сцену. Вместе с голосами зрителей, вдруг начавших охотно ему подпевать. Как все вдруг оживились после Чайковского с Шубертом! Как радостно подхватили про вечера! И вот Андрей уже дирижирует хором из зрителей, подсказывает им слова. И сам не замечает, что улыбается во весь рот и абсолютно счастлив. Даже больше, чем в детстве, когда стоял перед хором, маленький звонкий запевала.
– Ещё! Ещё! – раздавалось из зала вместе с аплодисментами. – На бис!
– Что вам спеть? – неожиданно для самого себя спросил Андрей, обращаясь к залу.
Ну действительно, какой смысл что-то там придумывать на ходу, когда можно просто спросить. И пусть люди сами скажут, что они хотят услышать.
– «Катюшу» можешь?
– «Артиллеристы, твёрдый дан приказ»!
– «Синенький скромный платочек»!
Фронтовики в зале, догадался Андрей. А может быть, песни военных лет были особенно душевными? Или память о войне, ещё совсем свежая, жила в людях постоянно?
– Могу, – легко согласился он и обернулся к Алику: – Подыграешь?
У Алика глаза были по пять рублей. Он собирал ноты всех произведений, вошедших в концерт, за неделю, он репетировал. А тут ему предлагают сыграть по слуху, да ещё и что? Популярные песенки? Впрочем, сыграть по слуху классику было бы сложнее. А Андрей, не дожидаясь ответа, уже запел! И пришлось Алику срочно, на ходу аккомпанировать. Сначала «Катюшу», потом «Платочек» и даже «Марш артиллеристов». А потом снова «Подмосковные вечера» – на бис!
Как ему хлопали! Андрею казалось, что волна аплодисментов собьёт его с ног. Он чувствовал невероятный душевный подъём, хотелось петь ещё и ещё. Но в кулисах ждали однокурсники со своими номерами. И Салтанат уже сверкала на него глазами, мол, закругляйся. И он ушёл за сцену, ошарашенный успехом.
– Ну ты даёшь, – фыркнула Салтанат, вернувшись после объявления следующего номера. – И как после тебя выступать? Всё, можно концерт заканчивать. Они больше ничего не будут воспринимать после твоих песенок. Тоже нашёлся Народный артист!
***
– Выступает Народный артист Советского Союза Андрей Иванович Кигель!
Он выходит на сцену стремительно, как будто с разбега ныряя в холодную воду. Аккомпаниатор безмолвной вышколенной тенью следует за ним. Андрей Иванович сразу чувствует, как все взгляды сосредоточиваются на нём, как меняется энергия зала, концентрируется в одной точке у микрофона, там, где он встал. Аплодисменты пока сдержанные, такие принято называть вежливыми. Мол, мы тебе похлопаем из чистого уважения, но сам по себе ты не очень-то нам интересен. Оно и понятно, в зале дети и подростки. Для них Кигель – ископаемое, мамонт, сошедший со страниц учебника истории. Андрей Иванович и сам себя так иногда ощущает, но мрачные мысли гонит прочь.
– Добрый день, друзья! Я рад приветствовать вас в этом прекрасном зале. Очень приятно видеть столько талантливых ребят и девчат на сцене и за кулисами. Я спою для вас несколько песен, которые вы наверняка слышали от своих бабушек и дедушек.
В зале недоумённое молчание. Ну да, по задумке режиссёра все известные артисты поют с подопечными фонда. Но Кигель никогда не ограничивался одной песней. Какой смысл ехать на концерт, тратить время на дорогу, переодевание, грим, ожидание своего выхода, чтобы уделить зрителю три минуты? Кигель всегда пел две-три песни в сборных концертах, и сегодняшний не собирался делать исключением. Администраторы только кивнули на его просьбу, прозвучавшую скорее как утверждение. И теперь Нателла, девочка, с которой ему предстояло петь дуэтом, ждала в кулисах, а Андрей Иванович уже запевал самую подходящую, с его точки зрения, песню: «Солнечный круг, небо вокруг, это рисунок мальчишки». Вечная классика детской песни. Вот что нужно петь детям. «Пусть всегда будет солнце, пусть всегда будет небо…» Он практически скандирует, жестом приглашает зал подпевать. Но современные дети конечно же не знают слов. Что они сейчас слушают? Рэп этот свой, без мелодии, без смысла. Андрею Ивановичу трудно работать, трудно расшевелить зал, и он чувствует лёгкое раздражение. Перед взрослой аудиторией легче выступать. Даже если в зале соберутся люди среднего возраста, их всё равно одолеет ностальгия. Не по советскому строю, так по комсомолу, который чётко связан в их сознании с юностью, с первой любовью, с романтикой колхозных полей и первыми поцелуями в палатках у костра. И тогда он найдёт ту песню, которая заденет нужные душевные струны, раскачает зал. А с молодёжью сложнее.
Кигель заканчивает песню, чуть сгибается в лёгком поклоне, поднимает глаза на зрителей. Сидят, смотрят выжидательно. Аплодисменты по-прежнему ровные. Ну нет. Он всегда уходит только победителем.
– Вот вы сидите, не поёте. А почему? – обращается он к залу. – Потому что вы не знаете слов, вы впервые слышите эту мелодию. Но если я попрошу вас назвать ваши любимые песни, не будет ни одной, которую могли бы подхватить все. Нет объединяющих песен – вот что печально. А у нас были. Например, есть песня, которую пели ваши мамы и папы, даже ваши бабушки и дедушки. Хотя бы послушайте! – Чувствуя, что пауза затянулась, он поворачивается к аккомпаниатору: – Бетховен, ты играть сегодня будешь?
Алик, то есть Александр Исаевич Зильман, тоже Народный артист, поседевший, в неизменных квадратных очках, спохватывается, смеётся и ударяет по клавишам. «Взвейтесь кострами синие ночи, мы пионеры, дети рабочих». Бессмертная песня. Каждый раз, исполняя её, Кигель снова чувствует себя бойким запевалой в пионерском хоре.
Кигель всегда предпочитал работать либо с живым оркестром, что по нынешним временам большая роскошь, и не столько из-за финансовых сложностей (уж он-то может себе позволить), сколько из-за организационных. Попробуй потаскай за собой коллектив человек в сорок. Ещё ладно если по Москве. А на гастролях никто не хочет связываться. Либо с аккомпаниатором, в роли которого неизменно выступал Алик. На втором курсе он перевёлся на композиторское отделение, с третьего курса начал писать песни, не без тлетворного, как говорили преподаватели, влияния Андрея. К пятому курсу уже был членом Союза композиторов, сочинив несколько очень удачных композиций про подвиги дорогого Леонида Ильича на Малой земле. И так до самого развала Советского Союза сочинял. А после развала Зильман резко утратил вдохновение, а Кигель – возможность таскать за собой оркестр. Так Андрей Иванович обзавёлся поистине гениальным аккомпаниатором, способным сыграть что угодно без нот. Очень ценное качество, если работаешь с непредсказуемым Кигелем, который в любой момент может превратить обычный концерт в вечер по заявкам слушателей.
А «Взвейтесь кострами» подпевают, вот ведь удивительно! И откуда-то знают слова. Дети, никогда не стоявшие на пионерской линейке перед поднятым знаменем, поют вместе с ним. Андрей Иванович улыбается ещё шире. Он почти всегда улыбается, когда поёт. Так требует русская вокальная школа, полуулыбка открывает верхний регистр, звук становится больше, сильнее, объёмнее. Забавное получается сочетание: серьёзные глаза, тяжёлый взгляд и улыбка. Но это сочетание тоже стало визитной карточкой Кигеля.
– Спасибо, ребята! – Он снова делает лёгкий поклон. – А теперь я хочу пригласить на сцену прекрасную молодую певицу Нателлу.
Кигель доходит до кулис, берёт за руку Нателлу и ведёт к микрофонам. Нателла не слепая, слабовидящая. Но в ярком свете прожекторов, бьющих в глаза, и с нормальным зрением чувствуешь себя не слишком уверено. Алик играет вступление «Вечной любви», и Кигелю приходится призвать на помощь весь свой актёрский арсенал, чтобы изображать хоть какое-то подобие любви, пусть даже абстрактной и вечной, стоя на сцене с угловатым, хрупким подростком в белом платье, из которого торчат острые плечи, и тёмных очках. Нет, всё-таки, выбирая между песнями о любви к родине и любви к женщине, он всегда отдавал предпочтение первым. И звучали они у него гораздо органичнее. А это, прости господи, педофилия какая-то. Это вон по Лёнькиной части с юными дивами на сцене чувства изображать.
***
Вопрос поиска собственного репертуара остро встал перед Андреем на втором курсе. После триумфальных «ёлок» в коридорах института бродили легенды о потрясающе работоспособном и очень харизматичном парне, который чуть ли не в одиночку вытянул новогодние концерты. Вскоре Андрея начали звать на все студенческие мероприятия подряд: шефские выступления, капустники и огоньки. Восьмое марта или Первое мая, День строителя и День учителя – неважно. В Академии Гнесиных все, от комсорга до ректора, знали, кто без лишних уговоров споёт «Мы говорим „партия“, подразумеваем Ленин» и прочую программную чушь, от которой воротили нос будущие академические певцы. Преподаватели, правда, тоже нос воротили. И культмассовый энтузиазм студента Кигеля одобряли далеко не все.
– Вы, Андрей, я вижу, активно нарабатываете сценический опыт, – выговаривал ему на экзамене по истории музыки седой профессор Терентьев. – Это прекрасно. Но не кажется ли вам, что, прежде чем выплеснуть что-то на зрителя со сцены, нужно что-то накопить? Вы, Кигель, вероятно, полагаете, что вы некий светоч, который должен одаривать всех искусством? Но я вас, увы, разочарую. Искусство не в вас, оно вокруг. И без определённого уровня культуры и суммы накопленных знаний то, чем вы будете со сцены фонтанировать, вряд ли можно считать приятной субстанцией.
Озадаченный Андрей смотрел на профессора, на «неуд», который из чистой вредности (ведь ответил же он на два дополнительных вопроса из пяти!) выводил тот в ведомости, и думал сразу о двух вещах: о повышенной стипендии, которая проплывала мимо, прощально помахивая зачёткой, и о том, что пересдачу назначат на каникулы, которые у него полностью расписаны под концерты их студенческой агитбригады. Где он бригадир, солист и к тому же конферансье, то есть без него точно не обойдутся. И он не обойдётся – концерты хоть и шефские, но оплачиваемые.
Ну а третьей мыслью, к которой Андрей вернулся, уже выходя из гулкой аудитории в коридор, где на корточках, уткнувшись в конспекты, сидели ещё не отстрелявшиеся однокурсники, была мысль о необходимости своего репертуара. На шефских концертах он пел популярные песни, которые звучали на радио, песни из кинофильмов. Но всё это были не его песни. Андрей очень старался не копировать манеру законного исполнителя, следил, чтобы в его «Чёрное море моё» не прорывались интонации Утёсова, чтобы в «Тёмную ночь» не закрадывались эмоции Бернеса. Но прекрасно понимал, что зритель сравнивает с «оригиналом». Хотелось иметь свой собственный репертуар. Но где его взять?
– Напиши мне песню! – подбивал он Алика, когда они встречались в студенческой столовой.
Алик со второго курса перешёл-таки на композиторское отделение, и теперь они виделись только за обедом. Денег у обоих было в обрез, поэтому брали по тарелке супа и по пять кусков хлеба. Хлеб в столовой давали бесплатно, а если его намазать бесплатной же горчицей, стоявшей на столах, получалось и вкусно, и сытно.
– Как я тебе песню напишу? – Алик, бедный, чуть не подавился. – О чём? А стихи где брать? И вообще, я никогда песни писать не пробовал.
– Странный ты композитор. – Андрей энергично поглощал хлеб с горчицей и улыбался, так что было непонятно, шутит он или всерьёз. – А стихов мало тебе, что ли?
Он потянулся к стопке книг и тетрадей, которые, за неимением портфеля, таскал на учёбу в руках. Извлёк пухлый томик «Гражданская лирика советских поэтов» и раскрыл на первой же попавшейся странице:
– Держи. Готовые стихи, выбирай любой!
– Андрей, ты серьёзно, что ли? – Алик даже жевать перестал, но в книжку заглянул. – «Депеша. Легли на лица сумрачные тени, и боль сдержать республике невмочь. Как чувствует себя товарищ Ленин? Как бьётся сердце? Спал ли в эту ночь?» Андрей! Ты собрался это петь? На концертах?
– Почему нет? Хорошие стихи, серьёзные. Алик, мне нужна песня! Своя песня! Свои эмоции. Чтобы меня ни с кем не сравнивали. Видели на сцене меня, Андрея Кигеля, а не Леонида Утёсова или Марка Бернеса, понимаешь? Слушай, ты там уже концерты целые пишешь, симфонии какие-то. Тебе песню на три минуты написать сложно?
– Да мне не сложно! Ну хорошо, я напишу. Дальше что? Я не член Союза композиторов. Тебе не дадут петь песню неизвестно кого! Нет, ну в сельском клубе ты можешь петь, конечно, что угодно. И то я не уверен. Но тебе же нужен не сельский клуб.
Андрей побарабанил пальцами по столу. Он сам пока не очень понимал, что ему нужно, куда он движется. Но какая-то волна – то ли удачи, а может, самой судьбы – уже несла его, и явно не в сторону академической музыки, к диплому Академии Гнесиных и распределению в какой-нибудь оперный театр необъятной родины. Нет, скорее волна несла его от альма матер. А вот куда – ещё предстояло понять.
– Значит, надо думать, как стать членом Союза композиторов. Ты, кстати, подал заявление на вступление в партию?
– Нет, – пробормотал Алик, захлопывая сборник стихов.
Он был одинаково ошарашен вопросом и концовкой слезоточивого стихотворения о раненом Ленине, которое ему предлагалось положить на музыку.
– Почему? Давно пора. Я вот подал, характеристики собираю.
– Да я даже не планировал. На собрания ходить, взносы платить. Нет, ну, может, потом заставят, тогда вступлю, но зачем торопиться-то?
Андрей серьёзно посмотрел на друга, покачал головой:
– Когда заставят, тогда уже поздно. То-то и оно, что надо торопиться. Инициативу проявлять. Чтобы потом не думать, как в Союз композиторов попасть, например.
Андрей встал, собрал грязную посуду и пошёл относить на мойку. По дороге галантно отодвинул стул какой-то девушке, идущей с полным подносом, поздоровался с вошедшей в столовую уборщицей, обменялся с ней парой фраз, отчего та сразу заулыбалась. Алик, глядя на это, только головой покачал. Но сборник стихов с собой прихватил – на всякий случай! Вдруг ночью вдохновение посетит, мало ли.
***
– Кто сегодня идёт по контрамаркам? Есть две штуки! – громко объявил Андрей, едва войдя в аудиторию.
До конца большой перемены оставалось пара минут, он только что вернулся с очередного заседания студсовета с заветными картонными квадратиками.
– А куда? А что дают? – раздались не слишком оживлённые голоса с передних парт.
Обитатели задних парт даже не обратили на Андрея внимание. Он почувствовал лёгкое раздражение. Как будто одолжение делают! Ещё и торгуются: сюда пойду, туда не пойду. И так каждый раз. На первом курсе чуть не дрались за эти контрамарки, а теперь приелось. Им, как студентам творческого вуза, государство даёт возможность ходить на лучшие спектакли и концерты, а они нос воротят. Андрей не понимал, как можно отказаться от билета на спектакль, пусть даже в драматическом театре. Или в музей. Ему было интересно всё: выставка художников соцреализма на ВДНХ и «Ревизор» в Малом театре, концерт классической музыки в Зале Чайковского и экспозиция, посвящённая Марксу в Музее коммунизма. Если оставалась свободная контрамарка, шёл, не задумываясь.
– Так что сегодня дают? – повторил кто-то вопрос.
– Цирк, – уже предчувствуя реакцию, самым спокойным тоном ответил Андрей. – Программа называется «Весёлый аттракцион».
– Цирк? Ну в цирк сам иди!
– Да у нас тут свой цирк каждую сессию.
– Какой ещё цирк? С ума они там посходили? Тут не знаешь, когда истмат учить!
– Точно никто не хочет? Ну, ваше дело!
Андрей убрал контрамарки во внутренний карман пиджака и пошёл на своё место – в открытую дверь он уже видел, как к аудитории идёт преподаватель. Ну и что, что цирк? Разве в цирке не интересно? Он вот, например, был в цирке один раз в жизни – Вовка получил премию на заводе и от широты душевной сводил младшего брата – вскоре после войны. Андрея заворожили танцующие собачки, девушки в блестящих трико, фокусник, достающий из шляпы яркие бумажные цветы. А когда в антракте по рядам пошла мороженщица с большим ящиком на плече и Вовка купил им по эскимо в серебряной фольге, счастью не было предела.
Конечно, сейчас его мороженым и собачками не удивить. Но ведь цирк – это тоже искусство. Да, не концерт Рахманинова. Но на студсовете ребята говорили, что в программе какой-то удивительный аттракцион с мотоциклами. Чуть ли не под куполом мотоциклы ездят. Андрей пожал плечами, как бы отвечая своим давно примолкшим из-за появления лектора оппонентам. Странные они.
После занятий сразу помчался домой, даже на трамвай от метро разорился. Обычно он предпочитал последние полтора километра пешком проходить, чтобы зря деньги не тратить. А иногда и зайцем проезжал, чего уж там. Но сегодня решил не рисковать. Добравшись до родного двора, свернул в «большой дом», который так и не обрёл другого названия.
– К Ахундовым, – на ходу сообщил консьержке.
Да тут его знали, та только кивнула. Андрей быстро поднялся по широким ступенькам на третий этаж, позвонил в обитую коричневым дерматином дверь три раза. Два коротких, один длинный, чтобы Лилька сама открыла. Она и открыла. Всё такая же смешная и рыжая, в форменном школьном платье, которое было ей совсем чуть-чуть коротковато, но Андрей даже не позволял себе думать в этом направлении.
– Привет! В цирк пойдёшь? – с порога выпалил он.
– Куууда? – Зелёные Лилькины глаза округлились. – Эй, артист, ты чего? Мне пять лет, что ли? Ты меня ещё на качелях качаться позови.
– Ничего ты не понимаешь! Там знаешь, как интересно? Ты видела когда-нибудь, чтобы мотоциклы под куполом ездили? Вот! Собирайся, представление через два часа начинается. Пока доберёмся, пока мороженое поедим.
На мороженое уйдут последние оставшиеся от стипендии деньги, но неважно.
– Под каким куполом? А как они туда попадают-то, мотоциклы твои? По стенам, что ли?
– Может, и по стенам. Я ещё не видел! Вот пойдём и посмотрим!
Лилька всё ещё недоверчиво фыркала и ворчала, что только в цирк она ещё и не ходила со всякими там артистами. Но тем не менее усадила Андрея на кухне перекусывать бутербродами с докторской колбасой и молоком, а сама убежала в комнату переодеваться. Не в школьном же платье идти. У неё и сарафаны приличные имеются, и туфли лаковые, которые с белыми носочками просто шики-блеск!
– Ешь, не стесняйся, я быстро!
А Андрей и не стеснялся. В доме Ахундовых он бывал часто. Давно познакомился с Лилькиными родителями, знал, что её мама инженер, а папа какой-то очень ответственный партийный работник. Милейшие люди, всегда радовавшиеся появлению Андрея. Но оба они работали допоздна, и чаще всего Андрей приходил, когда их не было дома. Аида Осиповна однажды решила сделать замечание сыну по этому поводу. Мол, не ходят в дом к девушке в отсутствие родителей, неприлично это. Андрей сначала не понял. А когда понял, так посмотрел на мать, что она сама глаза опустила.
– Мама, ты чего? Лилька же как сестрёнка мне.
– Тебе как сестрёнка, а люди болтать начнут, – буркнула Аида Осиповна, уже жалея о сказанном.
– Люди всегда болтают, мне-то что с того? – пожал плечами Андрей.
Лилька выбежала к нему в синем ситцевом сарафане в белый горох, в рыжих волосах красовался огромный белый бант. Какой она всё-таки ещё ребёнок, хоть и строит из себя взрослую девушку, подумал он, спешно дожевал последний кусок бутерброда, запил молоком и поднялся:
– Пошли?
– Поехали! На трамвае!
Андрей с тоской подумал, что остаткам стипендии точно конец. Надо срочно искать источник заработка, так жить нельзя.
Студентов по контрамаркам загоняли обычно на самый верх, на галёрку, откуда ничего не видно, или предлагали садиться на свободные места после начала представления, а свободных мест почти никогда не бывало. Но сегодня Андрею повезло – два сектора почти полностью пустовали. После трудового дня нашлось мало желающих повести ребёнка в цирк. Так что они с Лилей устроились с комфортом.
– А у цирка свой особый запах, ты заметил? – спросила Лилька, когда свет уже погас. – Я его помню! Мы когда с мамой и папой в цирк ходили, так же пахло. Чем, как ты думаешь?
Андрей подумал, что пахнет опилками и лошадьми. А вслух сказал:
– Детством, Лиль.
И ничего добавить не успел, потому что заиграл оркестр. На манеж один за другим выходили нарядные артисты, приветствуя зрителей. Играла песня про советский цирк. Андрей с интересом рассматривал всё: и переливающиеся платья гимнасток, и дирижёра в оркестре, и хлопающих в такт зрителей. Но особенно его заинтересовал певец с микрофоном, занявший место в середине манежа. Когда парад-алле закончился, он остался перед зрителями. Инспектор манежа объявил начало представления, оркестр снова заиграл что-то бравурное, и певец запел. Про то, что мы мирные люди, но наш бронепоезд… Андрей знал эту песню, она часто по радио играла. Но меньше всего ожидал услышать её в цирке!
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.