Когда Россия двинулась в свой Великий Поход на Юг, на пути ей встретилось множество разных людей, часто – весьма незаурядных. Но даже на их фоне наш сегодняшний герой стоит наособицу.
У этого человека было много имен – эмир Мухаммад Якуб хан, Магомет Якуб бек Бадаулет, Аталык Кашгарский, Аталык Гази Бадаулет – но чаще всего его звали просто Якуб бек.
История знает немало примеров восхождения из грязи в князи, но карьера Якуб-бека все равно впечатляет – начав жизнь "бачей", мальчиком для удовольствий, закончил он ее правителем второго по величине после Османской империи независимого мусульманского государства на планете.
Человеком, ставшим серьезной проблемой для трех крупнейших империй на Земле – Британской, Российской и Поднебесной.
По традиции, пять интересных фактов из его биографии мы и расскажем сегодня.
Факт первый: Якуб родился в маленьком городке Пскенте, что под Ташкентом. Рано оставшись без отца, он оказался на попечении дяди, которого столь же рано начал огорчать.
Надо понимать, что тогдашняя Средняя Азия была более чем толерантна к гомосексуалистам, и в романах между молодыми мальчиками легкого поведения (бачи) и мужчинами никто не видел ничего необычного и странного. Якуб рано начал тусить по чайханам и вскоре его начали называть Якуб-бача.
Обеспокоенный дядя решил выдернуть племянника из плохой компании, отвез его в Ташкент и отдал в ученики к ткачу. Но привыкший к красивой жизни подросток удрал буквально через несколько дней и вернулся в Пскент. Там он завел себе постоянного "папика", потом поменял его на другого, выше рангом…
А потом начались проблемы. Его тогдашнего "благодетеля" – ходжентского бека Мухаммед-Керима Кашку – вызвал к себе кокандский хан Мусульман-Кул, и там, в Коканде, и зарезал. Люди Кашки частью разбрелись, а частью поступили в войско ташкентского бека. В Ташкент с ушел и Якуб – а что делать? Прежнее занятие он перерос (после 16-ти бача уже считался перестарком, и мало кого интересовал) и надо было искать себе новую профессию. Так Якуб из содержанки стал воином.
Факт второй. Дважды Якуб бек едва не стал русским подданным. Недавний бача к удивлению многих оказался прирожденным воином, поэтому быстро и успешно делал военную карьеру. В конце 40-х – начале 50-х Якуб был назначен беком крепости Ак-мечеть, ныне ставшей Кызыл-Ордой, городом, где постоянно что-то происходит. Там он изрядно разбогател: через крепость шел караванный путь из Бухары в Оренбург, что давало большие таможенные сборы, во все века имеющие свойство оседать в карманах начальства. В конце 1851 года успешного коменданта-коммерсанта перевели на повышение в Ташкент, а еще через полгода Ак-мечеть была захвачена войсками генерала Перовского.
Россия начала завоевание Средней Азии.
Второй раз от принятия русского подданства Якуб бек ускользнул, уехав из Ташкента в Кашгар за несколько месяцев до взятия города генералом Черняевым.
Факт третий. Те годы, конечно же, стали шоком для всей Центральной Азии. После нескольких веков тихого недвижного спокойствия полыхнуло везде. На севере одно ханство за другим падало под натиском пришедших из страны холода и снега "белых рубах". На юге в Афганистан со стороны Индии ворвались рыжие "инглизы" в своих красных мундирах. И только на востоке все было наоборот: в китайской провинции, оптимистично названой "Новая граница" – Синьцзян – восстали мусульмане, безжалостно вырезая китайских солдат-оккупантов в синих куртках.
Именно туда и уехал Якуб бек, назначенный военным помощником Бурзук-ходжи – представителя старой кашгарской династии ходжей. Дело в том, что Кокандское ханство граничило с Восточным Туркестаном, и именно туда после китайского завоевания бежали все представители свергнутых династий. А теперь их потомки, понятное дело, потянулись обратно.
Именно Якуб бек саблями своих воинов и расчистил Бузрук-ходже путь к кашгарскому трону. Когда тебе расчищают путь чужими саблями – это, безусловно, очень приятно. Однако иногда после этого начинаются неприятности – когда выясняется, что сабли по-прежнему не твои, а на троне зачем-то сидишь ты, и совсем без сабель. Возникает резонный вопрос- а что ты там делаешь?
Бузрук-ходжа оказался человеком понятливым. Вскоре народу Кашгара объявили, что Бузрук-ходжа отправляется в Мекку – совершать еще один хадж. Обратно он, естественно, не вернулся – не такой уж ходжа был дурак. А главой Кашгарского ханства стал чужак Якуб бек.
Который, железной рукой подчинив кашгарцев, и создав из них боеспособную армию, вскоре подвел под свою руку все ханства, образовавшиеся после восстания на территории Синьцзяна и образовал из них государство Йеттишар («Семиградье»). А себя бывший бача переименовал в Баудалета – Счастливчика.
Факт четвертый: Единственное государство на освобожденной территории, которое не покорилось Якуб беку – это Кульджинский (он же Таранчинский) султанат. Но исключительно потому, что незадолго до этого султанат покорился линейным батальонам генерала Герасима Колпаковского.
Россия, встревоженная успехами недавнего кокандского военачальника, решила создать в Илийской долине буферную территорию между Российской империей и государством Йеттишар. Территорию, правда, пообещали отдать обратно Китаю. Потом. Как-нибудь. Когда Китай вернет себе Синьцзян.
А пока всех больше заботил Йеттишар. Дело в том, что выскочка Якуб очень угадал с идеологией. Он строил не просто государство, а мусульманское государство – с доминированием ислама и господством шариата. Государство для всех мусульман. На фоне повсеместного и тотального подчинения мусульманских народов "неверными" это была мина, которая могла рвануть так, что мало не показалось бы ни русским в Средней Азии, ни англичанам в Афганистане и Индии. Именно поэтому "к королю" (англичане его по-другому не называли) постоянно ездили то английские, то русские посольства.
Одно из них возглавлял тогда капитан, а позже военный министр Российской империи Алексей Куропаткин, написавший о посещении Йеттишара книгу "Кашгария".
Факт пятый: Все закончилось так, как оно обычно случается с создателями империй. После смерти Якуб бека в 1877 году его наследники передрались между собой, Йетишар распался на три государства, которые, впрочем, просуществовали считанные месяцы.
Вернувшиеся в Синьцзян китайцы во главе с генералом Цзо Цзунтаном по прозвищу "Палач Цзо" методично зачистили свои "новые рубежи".
Смерть Василия Аксенова не была неожиданной – последние полтора года он находился между жизнью и смертью.
А все равно было ощущение того, что в мироздании внезапно появилась какая-то большая дыра, которую не вдруг залатаешь.
Слишком уж много значил Василий Павлович для нашей литературы: и не как писатель даже, хотя в таланте ему не откажут даже враги, – как живое олицетворение целого периода в истории нашей словесности. Он всегда был сверх меры «слишком» – слишком шестидесятником, слишком либералом, слишком западником и поэтому всегда оказывался впереди. А потому становился знаменем целой генерации отечественных литераторов.
Он появился в нашей литературе как-то сразу: первое же крупное произведение, напечатанная в «Юности», повесть «Коллеги» принесла не успех даже – культ.
Молодой врач становится одним из самых популярных авторов страны. И мало кто знал, кто он и откуда взялся, – обязательная биографическая справка была на редкость лаконичной. Меж тем в этом новом кумире молодежи Страны Советов, как в линзе, сфокусировались судьба «второго поколения советской интеллигенции».
Василий Аксенов родился 20 августа 1932 года в Казани, в семье партийных работников. Отец, Павел Васильевич Аксёнов, был председателем горсовета Казани и членом бюро Татарского обкома партии. Мама, Евгения Семёновна Гинзбург, была известным в республике журналистом, заведующей отделом культуры газеты «Красная Татария». Потом были арест родителей в 1937-м, детский дом для детей заключенных, из которого его, правда, довольно быстро забрал к себе дядя. Детство у родственников, юность в Магадане, куда его забрала освободившаяся мама, переезд в Питер, учеба в Ленинградском медицинском институте, увлечение модным тогда джазом, тусовки с тамошней «золотой молодежью», именуемой в печати «стилягами».
Окончание института, три года работы врачом на карантинной станции Ленинградского морского порта, в больнице Водздравотдела в поселке Вознесение на Онежском озере, в Московском областном туберкулезном диспансере.
На одной из тусовок Аксенов знакомится с писателем Владимиром Померанцевым, показывает ему свои рассказы, и тот, впечатлившись, относит их в «Юность» и показывает возглавлявшему журнал Валентину Катаеву. В итоге в 1958 году в «Юности» появились два рассказа Аксенова – «Факелы и дороги» и «Полторы врачебных единицы». А в 1960-м выходят «Коллеги», и начинается «аксеновский бум».
А еще через год выходит роман «Звездный билет», окончательно канонизировавший культ.
Практически сразу по роману снимается фильм «Мой младший брат», в котором дебютировала целая плеяда выдающихся советских киноактеров – Олег Даль, Олег Ефремов, Александр Збруев, Андрей Миронов и др.
Вскоре экранизировали и «Коллег» с не менее звездным составом – главные роли исполнили молодые Василий Ливанов, Василий Лановой и Олег Анофриев.
Аксенову начинают массово подражать, многие – успешно, и вскоре становится понятно: подобная проза – это не случайный выброс, это новое явление в нашей литературе, которое необходимо как-то формализовать. Критики обозвали ее «молодежной прозой», но куда более живучим оказалось определение, придуманное в статье о «Коллегах» критиком Станиславом Рассадиным, – шестидесятники.
Аксенов был не только зачинателем шестидесятничества, в нем действительно сконцентрировалось это явление – со всеми его достоинствами и недостатками. Шестидесятничество не отделимо от романтики, и, пожалуй, не было более романтичного автора, чем ранний Аксенов.
Его проза была квинтэссенцией «оттепели» – с ее надеждами, наивностью, романтикой, чистотой-очищением и убежденностью в скором и неминуемом всеобщем счастье.
Когда оттепель сменилась заморозками, изменилась и проза Аксенова. В 70-е на смену романтическим «Апельсинам из Марокко», «Пора, мой друг, пора», «Жаль, что вас не было с нами», «Затоваренной бочкотаре» пришла литературная поденщина. Киносценарии, детские повести-сказки (дилогия «Мой дедушка – памятник» и «Сундучок, в котором что-то стучит»), замаскированное под «советский шпионский роман» развлекалово с друзьями «Джин Грин неприкасаемый» – чистая халтура вроде написанной в серию «Пламенные революционеры» повести «Любовь к электричеству».
А для себя – для себя Аксенов писал "под эмиграцию", для публикации "там" антисоветские «Ожог» и «Остров Крым».
Потом была эмиграция, десять лет жизни в Штатах, куча романов, написанных там, перестройка, большой скандал в журнале «Крокодил», переезд во Францию…
Не удивительно, что именно на перестройку, когда «шестидесятничество» переживало ренессанс, пришелся второй пик славы Аксенова.
Опубликованный в той же «Юности» «Остров Крым» стал главным всесоюзным бестселлером года, а публикация трилогии «Московская сага» упрочила возвращение Аксенова.
Вот только настоящее возвращение – с середины девяностых Аксенов начал активно жить на два дома, в Москве и Биаррице, – совпало с очередным поворотом в судьбе и шестидесятников, и самого Аксенова. Почему-то вдруг все как-то оказались отдельно – власть от населения, интеллигенция от народа, писатели от читателей.
Аксенов по-прежнему много писал, имел своего читателя, получал всякие литературные награды – премию журнала «Октябрь» за роман «Москва-Ква-Ква», «Русский Букер» в 2004 году за книгу «Вольтерьянцы и вольтерьянки», но как-то все потише стало – ни прежних тиражей, ни прежней славы, ни прежнего ажиотажа.
Когда 15 января 2008 года у писателя случился инсульт за рулем автомашины и врачи полтора года боролись за его жизнь – многие ли обыватели в нашей суетной жизни заметили отсутствие Василия Аксенова?
Когда его сердце остановилось, кто-то вспомнил романтику 60-х «Звездного билета», кто-то – счастливое пионерское детство 70-х с Геной Стратофонтовым, кто-то – надежды перестройки с «Островом Крымом».
Платонов когда-то сказал: «Без меня народ не полон». Аксенову повезло больше – без него история страны не полна.
Группа «Ласковый май» оказалась зеркалом.
В ней, как в капле, отразился весь тогдашний мир, раскинувшийся, как знал каждый, на одной шестой земной суши.
Иногда мне хочется, чтобы об этом все-таки сделали фильм. Фильм о трагедии страны, увиденной через трагедию группы, ставшей последней любовью Советского Союза.
Запараллеленная символичность страны и группы иногда просто пугает.
Оренбургский интернат № 2, где началась эта история, как и поздний Советский Союз, сочетал, казалось бы, несочетаемое.
Заботу о людях и полное равнодушие к ним, физическую сытость и отчаянный духовный и эмоциональный голод, веру в светлое будущее и все более скотинящееся настоящее.
Будущий автор всех хитов группы Сергей Кузнецов честно признается, что он, зацикленный на музыке и попивающий дембель, устроился работать в детдом только потому, что руководство интерната недавно закупило музыкальной аппаратуры на 20 тысяч рублей. Это тогдашних советских рублей! Но зарплата у киномеханика и музыкального руководителя была 80 целковых.
Да, детдомовец Юра Шатунов целыми днями пропадал в прекрасно оборудованных секциях картинга и хоккея, а в постсоветских детских домах не факт, что кормили досыта. Но нравы в советском интернате были куда суровее современных. Достаточно сказать, что переведенная в интернат № 2 бывшая заведующая акбулакским интернатом Валентина Тазикенова взяла с собой несколько старшеклассников – ставить в Оренбурге на место тамошний зарывающийся молодняк. Понятно, какими методами.
Если бы не один из этих «преторианцев», кстати, никакого «Ласкового мая» не было бы.
Один из переведенных, Слава Пономарев, и рассказал за бутылкой Кузнецову, что в Акбулаке есть парнишка Юра с классным голосом. Маявшийся без солиста руководитель ансамбля добился перевода, и воспитанник Шатунов оказался в Оренбурге.
Я не буду подробно пересказывать всю историю группы – она довольна известна. Да, были первые выступления на оренбургских дискотеках, полукустарная запись альбома группы «Ласковый май», продажа его в привокзальный киоск за 30 рублей, разошедшиеся по всей области записи, случайно попавшие в руки Андрея Разина, администратора первой в Союзе хозрасчетной студии популярной музыки «Рекорд» под управлением Юрия Чернавского.
Была поездка Разина в Оренбург, заманчивое предложение о раскрутке, переезд в Москву Кузнецова, фактическое похищение Шатунова (фиктивный перевод в московскую школу-интернат № 24 ему оформили задним числом и не вполне законными методами).
Была запись альбома уже на профессиональной аппаратуре, перетягивание в Москву, по настоянию Кузнецова, других оренбургских пацанов из группы. И сразу – с корабля на бал, с поезда на сцену. Первое приглашение на гастроли пришло из Алма-Аты, и там 20 сентября 1988 года начался звездный путь «Ласкового мая».
Взлетели на Олимп тоже без помех – практически вертикально.
Казалось бы – вот она, вечная как мир история Золушки, есть ли что-нибудь оптимистичнее и радостнее? А я вспоминаю интервью выросших участников «Ласкового мая», данные в период забвения группы – они тогда много порассказали…
Я не буду повторять всю эту грязь, но поверьте – после прочтения не возникает вопросов, откуда взялись все эти многочисленные свары, бесконечные скандальные уходы, суды, предательства недавних друзей и тоскливая злоба бывших коллег. И это я еще не говорю о самых мерзких вещах, вроде педофилии, тем более что здесь все, как вы понимаете, большей частью на уровне слухов.
И никак не выскочит из головы грубоватая фраза – поманили красивой жизнью и поимели.
Это не про участников «Ласкового мая». Это про нас всех, живших в то время великих надежд и невиданных карьер, время видеосалонов, китайских пуховиков, кооперативов, «Ламбады», программы «Взгляд», рэкетиров, рассекреченных писателей в толстых журналах и растерянных милиционеров с пустой кобурой.
Чем мы, по большому счету, все – от академика до дворника – отличались тогда от этих наивных детдомовских пацанов? Нам тоже обрыдло жить в серой скучной сытости, мы тоже хотели чего-то яркого и светлого.
Мы все кричали «так жить нельзя», мы все были убеждены – будущее светло и прекрасно, стоит лишь отряхнуть прах с наших ног. Пусть сейчас плохо, пусть нет законов, и бесы пляшут уже не таясь – дальше обязательно все будет хорошо, надо лишь потерпеть. Это не «Ласковый май» пел, это время манило нас блестками курточки Юры Шатунова.
Время, время… И мы в этом времени – наивные и алчные, растерянные и безжалостные, сентиментальные и предельно прагматичные, верящие в себя и не верившие никому.
Осознание смысла поговорки «на чужом пиру похмелье» пришло позже.
Время горевших глаз закончилось, наступило время, когда глаза у людей были либо собачьи, просительные, либо рыбьи, безразличные.
Время «Ласкового мая» истекло.
Сергей Серков рассказывал: «После развала «Мая» меня накрыл жуткий депрессняк, как, собственно, и всех ребят. Мы с клавишником Сашкой Прико страшно бухали. Одно время подрабатывали в гостинице «Славянская» грузчиками. Потом я торговал часами. На выпивку хватало. Период запоя растянулся на шесть лет».
Разин и Кузнецов тогда привезли из Оренбурга шестерых пацанов: барабанщик Сергей Серков, клавишник Александр Прико, Игорь Игошин, Миша Сухомлинов, Юра Шатунов, Костя Пахомов.
Сергей Серков про себя рассказал выше. Саша Прико устроился в фирму по торговле недвижимостью, потом торговал в ларьке на ВДНХ, женился на бывшей фанатке группы, уехал на ее родину в Нижний Тагил. По словам Кузнецова, продолжает пить: «Честно говоря, мне его жалко. Я сам алкоголик. Я это полностью признаю. Но жить в постоянном запое три года – это уже слишком».
Басист Игорь Игошин ушел в армию, вернувшись, узнал, что девушка, обещавшая ждать, собралась замуж, на свадьбе подрался с друзьями жениха, вернулся домой и бросился с четвертого этажа. Тело обнаружили 29 февраля 1992 года на козырьке дома. Еще один «клавишник», Миша Сухомлинов, на клавишах играть так и не научился, но зато проявил недюжинный талант в бизнесе. Он, в отличие от других, очень удачно распорядился заработанными на концертах деньгами, преуспевал, в 18 лет купил «Кадиллак»…
Его застрелили 29 сентября 1993 года прямо у подъезда Шатунова на Кантемировской улице, похоронен на Домодедовском кладбище.
Про Юру Шатунова все известно, но даже он, неожиданно разоткровенничавшись, как-то признался: «Если все время ностальгировать, можно с ума сойти, я это понял по себе. Я вспоминаю то время редко и, честно говоря, с большой неохотой. Название «Ласковый май» несет в себе целый груз дерьма».
Пожалуй, разумнее всех поступил второй солист первого состава группы Костя Пахомов.
Он, в отличие от других, вырос не в интернате, а в благополучной семье и со школьных лет отличался разумностью и целеустремленностью. Похоже, едва ли не единственному, ему бешеный успех не «сорвал крышу». После ухода из группы Пахомов снялся в главной роли в фильме Виталия Макарова «Влюблённый манекен», в начале 1992 года записал свой второй альбом «Мне хочется надеяться». Понял, что на эстраде успех повторить не удастся, и в конце 1992 года ушел со сцены, перестал появляться на тусовках и давать интервью. Исчез. По слухам, ныне счастливо живет обычной жизнью, начисто вычеркнув «Ласковый май» из памяти и биографии. Найти его не удается ни поклонникам, ни журналистам.
Хотя все равно вспоминает, наверное. Как их забудешь, эти несколько ярких лет?
Мы, как выяснилось, не забыли тоже, хоть и больше четверти века прошло. Похмелье выветрилось, чувство гадливости поутихло, реакция отторжения прошла.
Мы вспомнили это время. Потому что, несмотря ни на что, эти несколько лет были очень яркими.
А это, как выяснилось, так редко бывает…
Шатунов опять собирает многотысячные залы, и все эти тысячи людей среднего возраста умиленно поют: «Белые розы, белые розы…».
Не песням умиляемся – прошлому своему. Которое лучше всего описывается в песне про другие белые цветы:
«Боже, какими мы были наивными, как же мы молоды были тогда…».
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.