– Ты молодого подбил, перебил ему ногу, – сказал ДК. – Если бы ранил взрослого, он бы рванул вверх и увлек за собой молодого.
ПЕРОЧИННЫЙ МНОГОФУНКЦИОНАЛЬНЫЙ НОЖ
Другой случай был у меня, когда мы поднялись на перевал, а в соседнем распадке заметили пасущееся стадо баранов, медленно поднимающихся по распадку вверх. В этот раз со мной был карабин. Я обогнул вершину сопки и залег за седловинкой. Через некоторое время передо мной появился первый… Это была овца! Я не хотел стрелять ее, не принято это, хотел дождаться барана. Но она могла заметить меня и тогда вспугнутое стадо унеслось бы прочь. Овца была так близко, что я прицелился ей в голову и выстрелил.
Овца закувыркалась вниз и съехала по снежнику, оставляя за собой красно-алую полосу. Я не любил таскать с собой штык-нож, но перочинный многофункциональный был у меня всегда на поясе офицерского ремня в чехольчике и на шнурке, чтобы не потерять и нигде не забыть, как в случаях со многими другими. Я легко разделал ее, все-таки опыт в этом деле у меня был уже большой, но, странное дело, пулевого отверстия не обнаружил. Сначала я недоумевал по этому поводу, потом понял, что угодил ей в ухо. Рабочих, к счастью, у меня было двое, чтобы не пачкать рюкзаки, мы завернули разделанную тушу в плащи, а я в полиэтиленовую накидку, и мы пошли в лагерь.
БАШЛАВИН
О нем нужно рассказать обязательно. Это был неулыбчивый недоверчивый мужчина, ворчащий по каждому поводу, но совершенно беззлобный. Я сначала недоумевал по этому поводу, но ребята, работающие с ним, предупредили меня, чтобы просто не обращал внимания. Он ворчит, а ты внимания не обращай. Похвалы от него было не дождаться. А мужик он был умный и знающий свое дело. Из нас троих, говорил мне отец про своих приятелей, Дима самый талантливый.
Я очень многому у него научился: планировать свои полевые работы так, что еще зимой, при подготовке к полевому сезону знал, где будет у меня каждая точка геологических наблюдений. Его хозяйственности – никогда у него не случалось так, что заканчивалось что-нибудь из продуктов, что бывало и у Шульгиной, и у Боброва. Никогда у него не было проблем с нехваткой рабочих и, особенно, повара.
Когда я попал в новый коллектив, работающий в другом регионе, я потешал своих новых коллег байками о Башлавине, которые можно было отнести если не к анекдотам, то к поговоркам, это точно. Вот некоторые из них.
Мы долго ждали вертолета, но по причине непогоды он все не летел, и не летел.
– Погоду надо ломать! – заявил он.
Мы загрузили вездеход, уселись сверху на брезент и выехали на место новой стоянки. Вертолет догнал нас уже на полдороге.
– Погоду надо ломать, – стали говорить мы при каждом удобном случае.
Как-то геолог сказал ему, что пойдет порыбачить, попробовать тайменя поймать.
– Да нет там никаких тайменей, – ответил ему ДК.
Но геолог все же пошел и поймал-таки тайменя.
– Ну вот там был один таймень, ты его и поймал! – как всегда в своей манере отреагировал Башлавин.
– Да нет там никаких тайменей! – стали говорить мы при каждом подходящем случае.
Или сидим мы в своей рабочей комнате в Москве, отмечаем его день рождения. Заходит Битерман, начальник соседней партии. Мы, как водится, предлагаем ему рюмку чая за здоровье именинника. Он рюмку взял и говорит:
– Я вам сейчас историю расскажу, сами поймете о ком она. Испачкал человек свой пиджак чернилами. Жена ему говорит, что отнесет пиджак в химчистку. «Да бесполезно» – отвечает он ей. Но она все-таки отнесла пиджак и там его отчистили.
– Да разве у нас умеют делать чернила? – проговорил он.
С того дня эта фраза стала у нас крылатой.
А как прилетел я в поле пораньше с заданием сделать два лабаза на столбах. Формой я решил сделать их, как строил Башлавин – один большой квадратный, другой поменьше – треугольный. Сказано – сделано. построили мы лабазы и решил я концы жердей обпилить, чтобы не торчали, а красиво смотрелись. И обпилил все концы жердей волнообразно ножовкой. Прилетел Башлавин, подошел к лабазам:
– Ты мне что за танцплощадку сделал? За что я веревки цеплять буду?
«Ты мне что за танцплощадку сделал»? – тоже стало нашей обиходной фразой.
Только два года мне посчастливилось поработать в этом районе. Порадоваться хорошей проходимости. Почувствовать управление вездеходом. Насладиться вкусом баранины. Но, после защиты отчета, Башлавин и Тищенко остались на издании листа, а геологов определили в другие партии. Я попал в совершенно новый для себя регион – на Сибирскую платформу.
Так и хочется сказать словами товарища Сухова:
– И бросала меня судьба…
Но это уже совсем другая история!
20.12.2020г.
= = = = = = = = = =
1. ПРЕДЫСТОРИЯ. НА КОЛЫМЕ
Это было на второй полевой сезон моей работы на Сибирской платформе по работам на кимберлиты.
До этого я работал на Колыме. Сначала от младшего до старшего техника у Шульгиной (был ее напарником), затем у Боброва (съемка на золото). Только после специального приказа Министерства о переводе всех техников, имеющих высшее образование, в геологи, техников экспедиции перевели в геологи. Уже геологом поработал и в Верхоянье на флишоидных толщах (съемка на олово).
Начало работы геологом было непростым… Многие ребята, давно уже работая на съемке, были знакомы с методикой проведения этих работ. Я же у Шульгиной колотил фауну при составлении ею разрезов и занимался оформлением многочисленных образцов, отбираемых для различных анализов.
А нужен был навык геолога-съемщика, которого у меня не было, я только знакомился с ним, работая у Боброва. У него, до получения должности геолога, я работал техником, развозя горняков к местам работ, задавая и описывая горные выработки и промывая отобранный материал лотком.
Помню, решил как-то не просто воткнуть в готовый шурф сухую лесину корневищем кверху, положено было отмечать местоположение горных выработок на местности, а сделать как положено – срубить свежую лесину, вырубить Г-образную площадку у комля и подписать. Шарахнул по лесине топориком, да неудачно. Бывает и «на старуху проруха!». Топор отскочил рикошетом и тюкнул меня чуть-чуть по ноге у щиколотки, сверху. Я поначалу и внимания не обратил. Потом чувствую, неудобно что-то ноге… Снял резиновый сапог, размотал покрасневшую портянку, а там… Обратно сапог одеть я уже не смог. Описывал шурфы прямо из вездехода, порода была суглинки четвертичные (т. н. Едомные), а горняки сами мерили размеренным шестом глубину и набирали песок на промывку.
Развожу горняков на места работ
Бобров вечером, выходя из маршрута, подошел к нам и крикнул мне издали:
– Виктор, иди сюда!
– Сам иди! – улыбаясь, крикнул я в ответ.
Немая сцена!.. «Вожатый удивился, вагон остановился!» Бобров подошел, я показал перевязанную ногу.
– Ну и как ты теперь? – спросил он.
– Да горняки сами все сделают… – и продемонстрировал.
А в лагере Дима Израилович дал мне свой 47-й и я боле-мене ковылял в нем. Нога только не держалась на пятке, а «шлепалась» сразу на всю ступню. В Москве Дима свел меня со знакомым хирургом, тот пощупал, приложил мой палец к ранке и сказал:
– Чувствуешь, сухожилие повреждено. Операция пустяковая, захочешь – сделаем.
Но я не решился. А где-то через год нога уже работала нормально.
А как-то, уже в сентябре, уже лег снег и ручьи покрылись тонкой коркой льда, мне поручили промыть несколько десятков пробных мешков мерзлого суглинка из шурфов. Как?
«Проявляй солдатскую смекалку! – сказал мне как-то отец. – Начальник не всегда должен думать за тебя…».
Мы загрузили вездеход, подвезли мешки к ручью, выгрузили их и он уехал за следующей «порцией». В напарники дали рабочего. Долго думать не пришлось: поставили две треноги, на них перекладину, развели под ней костер и подвесили на крючок ведро с водой. В ручье проломили лед, раскидали обломки-льдинки, я надел матерчатые перчатки, на них резиновые грубые, чтобы не колоть пальцы о щебень, растирая суглинок, и, опуская мешок в ведро с кипятком, вываливали размякшую породу в лоток. А там уж дело привычное – растираешь суглинок, промываешь породу, освобождая ее от глиняных частиц и песка и сливаешь шлихи в шламовые матерчатые мешочки. Мешочки тут же сушишь у костра на камнях и пересыпаешь в маленькие крафт-пакетики. Всего-то и делов… Как говориться: – «Наливай, да пей!».
А первый свой маршрут и первые геологические точки я помню по сей день.
– Володя, – помню, крикнул я Боброву (начальнику колымской партии), встретившись с ним в первом самостоятельном маршруте. – Я ничего не понимаю!
Кочка мерзлотного пучения (выветривания)
Настолько все было задерновано и только вершины плоских сопок, стоило подняться выше 300-метровой горизонтали, были свободны от леса. А на склонах одна щебенка (дресва) в кочках мерзлотного вспучивания. Но, со временем, привык и даже в чем-то маленько стал разбираться.
Но, после двух лет (я попал на завершающие 2-года) работы (а всего на съемку листа отводилось 4-ре года), костяк партии был оставлен на издание, а остальных распределили по другим партиям и по разным регионам.
2. ПРЕДЫСТОРИЯ. ВЕРХОЯНЬЕ
Меня определили в партию к Башлавину Дмитрию Константиновичу, работающему в Верхоянье с базой в пос. Батагай.
Сибирский хариус
Очень не хотелось расставаться с Колымой, с привычными базовыми поселками – Зырянкой и Лобуей (что ниже Средне-Колымска). Ведь я довольно долго работал там техником у Шульгиной Валентины Ивановны и даже осмелился называть ее Валей в последние годы работы с ней. А какая там была охота! А какая рыбалка! Как я полюбил эти места!
Стоя как-то в кассу за зарплатой в последние дни работы у Боброва и перекидываясь шуточками со знакомыми и приятелями, на вопрос одного знакомого (приятеля моего отца):
– Ну, и куда тебя?..
– Да к какому-то Башлавину! – машинально ответил я.
Башлавин Д. К.
Знакомый что-то хмыкнул в ответ. Но каково же было мое изумление, когда я в первый раз приехал в назначенную партию, ведь это и был сам Башлавин, которого я звал «дядя Дима» при встречах у отца, но фамилией и не интересовался, зачем мне это надо было. Но в партии это был, конечно, только Дмитрий Константинович. Ну, Константиныч, и то только после года работы с ним.
Так вот! Взглянув на топографическую основу карт, я увидел сплошной коричневый цвет и все в сплошных сближенных завитушках рельефа – горный район… Как же здесь ходить в маршруты? А флишоидные толщи – я помню их еще по Крымской практике – сплошное чередование песчаников и алевролитов и все сжато и перемято в сплошные складки… А как в них разобраться?
– Ничего, – ободрил меня Десятерик (геолог соседней партии). – За пару лет привыкнешь, разберешься.
Действительно, за пару лет как-то маленько привык, разобрался. И к проходимости, и к флишу…
И с коллегами я сдружился. Только Башлавин все время ворчал по любому поводу. Я, поначалу, принимал все близко к сердцу, но ребята сказали мне, чтобы просто не обращал на это внимания. Действительно… Как-то, Битерман, начальник соседней партии, поднимая в его честь рюмку (мы на работе отмечали День рождения Константинича), произнес:
– Я вам расскажу один случай, а о ком идет разговор вы поймете и сами. Как-то его супруга решила отдать в химчистку его пиджак, на котором было чернильное пятно от авторучки.
– Да разве там смогут отчистить! – заметил он.
Но она все-таки отнесла пиджак в химчистку. И пиджак от пятна отчистили.
– Да разве у нас умеют делать чернила?! – сказал он.
И эта фраза – «Да разве у нас умеют делать чернила!» – стала у нас поговоркой.
А какая охота в горах! А какова баранина на вкус! Я сразу почувствовал разницу после оленины и сохатины.
И как мне понравились эти места!
Но дело опять не в этом!
После окончания 4-летних работ на отведенном «листе», начальник партии и старший геолог остались на его издании, а нас, геологов и техников, как обычно, распределили в другие партии.
3. СИБИРСКАЯ ПЛАТФОРМА. ПЕРВЫЙ СЕЗОН
Так я попал в партию Осташкина Игоря Михайловича на работы в совершенно новый для себя регион Сибирской платформы левобережья реки Лены. Там уже работали две партии – Сибирцева (база в пос. Жиганск) и Шахотько (база в пос. Жиганск и Оленек).
В новой для меня партии были три старших геолога (женщины) и техник, Саша Владимиров, но в поле они не выезжали, кто по семейным обстоятельствам (?), кто по здоровью. И Осташкину, видимо, понадобился молодой, но шустрый геолог, которого можно было бы посылать в командировки в местные территориальные геологические организации (в Нюрбу и Мирный) и использовать самостоятельным отрядом на полевых работах.
В первом полевом сезоне Осташкин хотел проверить метод укрупненного шлихового опробования (УШО) в районе одного из кимберлитовых полей, взяв его за эталон, и заверить там как можно больше фотоаномалий, чтобы проверить кое-какую статистику.
Я вылетел в поле первым. Залетел в Нюрбу на неделю по командировке и вылетел в Жиганск. Очень мне понравилась в Нюрбе гостиница для геологов (домик для приезжих) – небольшой, чистенький и уютный.
Домик для командировочных в Нюрбе
Прилетев в Жиганск, я расположился в комнате с ребятами из партии Сибирцева, получил со склада снаряжение и продукты и стал ждать Осташкина.
А в Батагай, привычный мне Батагай, где была администрация экспедиции, я, неожиданно для самого себя, дал такую радиограмму:
«К полученному в Жиганске для партии Осташкина И. М. прошу прислать следующее:
1. Лодки резиновые ЛАС-500 – 2 шт.;
2. Консервы тушенка говяжья (страшный дефицит) – 2 ящика;
3. Молоко сгущеное (дефицит) – 1 ящик;
4. Лотки деревянные большие – 2 шт (страшный дефицит);
5. Сковороды чугунные большие (дефицит) – 2 шт.;
…и еще кое-что из посуды. И подписал – Музис В. А.».
«Пчелка» – АН-14
Прямого сообщения между Батагаем и Жиганском не было и радиограмму я дал скорее для очистки совести, так, на всякий случай. Но «там» видно так удивились моей наглости, что… дали все, что я просил. Возможно меня с отцом перепутали и на инициалы не обратили внимания. Не знаю. А может быть фамилия Осташкин свое дело сделала – он прилетел из Африки и работал первый полевой сезон начальником партии. Да и с главным геологом экспедиции он был на ты… Не знаю.
Как-то неожиданно прилетела «Пчелка» спецрейсом из Батагая, заказанная Сибирцевым и Петров, сопровождающий, сказал мне: – Там твоя заявка. Тут уж пришла пора удивляться мне самому… Как все удачно совпало.
Присланы были два огромных фанерных ящика с 500-ками (заводская упаковка), и консервы, и сковороды (чему я особенно порадовался), и кастрюльки.
Скоро прилетел Осташкин с рабочими и Сашей Арефьевым, и мы вылетели к месту полевых работ. На этом участке был оставленный геологами-разведчиками Амакинской экспедиции геологический поселок (в связи с окончанием работ).
Мы выбрали для жилья большую избу с двумя комнатами (по 30 кв. м.), прихожей и кладовкой. Это была изба то ли администрации, то ли камеральная.
В оставленном поселке геологов
В первые же дни мы застеклили поврежденные окна из найденного целого блока оконного стекла (я поразил Осташкина, достав из своих запасов стеклорез), починили крышу найденным рубероидом, сколотили нары и я даже притащил из одной избушки самодельную, но искусно сделанную, кресло-качалку.
Полазив с Осташкиным по отвалам всех ранее выявленных кимберлитовых тел этого поля, а они располагались довольно компактно, отобрали образцы пород и отшлиховали нижние части склонов и ручьев. Убедившись, что я хорошо ориентируюсь по аэроснимкам, он оставил меня заверить полсотни выделенных фотоаномалий, а сам сплавился вниз по реке, а затем перелетел на реку Тюнг, где базировалась партия Сибирцева.
Интересна конструкция его сплавного сооружения: катамаран из двух 500-к он поставил на плот из сухих досок, к которому приделал четыре полоза-салазки (как санки). Понтоны жестко прикрепил к плоту. Таким образом увеличилась загрузка лодок, а их днища были надежно защищены от порезов на перекатах.
Сооружение, конечно, довольно тяжелое и не очень хорошее для мелких рек с перекатами, но довольно остойчивое и удобное для рек с глубокими плесами.
Проводы Осташкина И. М. на р. Улах-Муна
Мы помогли им сплавиться по Улах-Муне, протащив их «сооружение» до ее устья (километров 10—12), а дальше по Муне они сплавлялись вдвоем.
Саша
Проводы… Река Муна
Саша Арефьев – инженер-электронщик, страстный охотник и любитель-рыболов. Саша сделал и подарил мне искусно сделанный из напильника нож с витой деревянной ручкой в деревянных ножнах, стянутых медными кольцами из гильз.
Это был один из самых удобных моих ножей, помимо двух немецких штыков и перочинных ножей.
Один штык-нож, толи от немецкой винтовки Маузер, толи от финской я выкупил за пару бутылок у своего коллеги-приятеля. Нож был какой-то непрезентабельный, что-ли, тупой, с немного укороченным лезвием, без накладок на ручке и без гарды. Но я сразу оценил его перспективу и отнес на рынок к точильщику. Тот сказал:
– Покажи!
Но, стоило мне только вытащить его чуть-чуть из внутреннего кармана пальто, как он зашептал:
– Спрячь, спрячь…
И повел меня в какой-то подвал, где у него была мастерская. Там он наточил его до бритвенной заточки и придал отличную форму носику.
Когда приятель увидел, как выглядит теперь его нож, он сказал, что знал бы заранее, что можно его таким сделать, ни за что бы не продал.
Ножны я изготовил из деревянных тонких планок от продуктового ящика, склеил их БФ-ом и сбил маленькими обувными гвоздиками. Обтянул коленкором так, чтобы можно было надевать на ремень. А вставки на рукоятку выпилил из деревянной капы. Разделывал этим ножом только крупную добычу – сохатых.
Штык-нож от финской винтовки
Штык-нож от немецкой винтовки
Второй штык-нож в металлических ножнах мне подарил тесть.
Перочинные ножи с усиками для вытаскивания гильз из ружья я почему-то все время терял. А Сашин нож впоследствии потерял Валера Истомин, когда я забыл нож в базовом поселке, а Валера взял его и пользовался весь сезон. Ему он тоже понравился. Но в одном из маршрутов нож выскочил из ножен, а Валера этого не заметил. Одни ножны остались. Мне было очень жаль этой потери.
А одним из перочинных я спокойно и с легкостью разделал застреленную самку горного барана (в Верхоянье) – вот что значит навык. Я был выше небольшого стада, которое потихоньку продвигалось вверх. Залег за гривкой водораздела и, когда показался первый, выцелил его и выстрелил. Я видел по небольшим рожкам, что это самка, но ждать не мог – заметив нас, она вспугнула бы остальных и они бы удрали вниз. Скатившись по снежнику, она оставила на нем целую красную полосу, но когда я ее разделывал, то никак не мог найти входного отверстия. Ни входного, ни выходного! А пуля из карабина вошла, оказывается, точно в ухо.
Немецкий штык-нож. Ручку вырезал Коля Твердунов.
На весь сезон я был обеспечен продуктами, снабжен рацией РПМС времен ВОВ и тремя рабочими.
Рация РПМС
Так осуществилась моя давнишняя мечта – пожить в избе, где в жаркую погоду прохладно, где нет комаров, а в непогоду тепло от буржуйки. Сидишь у печки в кресле, качаешься, а за окошком дождик по стеклам или снежинки хлопьями… Спидола играет… Лепота!
Ну вот, теперь, когда вступление закончено, можно перейти к делу!
Я впервые работал самостоятельно и это мне нравилось. Каждый день, за исключением дождливых, мы лазили на склоны, выходили на аномальные участки, хорошо определяемые на склоне сгущением кустарника ольхи и тальника (высотой до 1.5—2 м), копали в нижней части участков сгущения кустарников закопушки до мерзлоты (см 40—60) и набирали в пробные брезентовые мешки выбранный элювиально-делювиальный материал. Затем спускались к речке и промывали суглинистую породу лотками.
Вечерком я выходил на речку со стереоскопической пластиковой 3-х метровой удочкой и на «мушку» нахлыстом на небольшой тройничок (с пучком кудрей, подвитых зажженной спичкой до кудрявости), ловил небольших хариусов. Для крупной рыбы здесь было слишком мелко. А, возможно, рыбы было мало из-за употребления при разведочных вскрышных работах большого количества взрывных работ с применением аммонита.
Куропатка сибирская
Куропатку можно было подстрелить прямо меж домиков – если тихонько идти, они выдавали себя тревожным гортанным гульканьем.
Отработав участок, мы загрузили 500-ку продуктами, спальниками и личными вещами и перебрались на несколько километров выше по речке (как «Бурлаки на Волге»). Здесь тоже были домики и бывшая обогатительная фабрика, построенная для оценки перспектив выявленных кимберлитовых тел на алмазы.
Выбрав наиболее приличный домик, накрыли крышу ярко-зеленым толстым брезентом, а чтобы не рвать его, выводя трубу буржуйки через крышу, вывели ее на чердак, а по нему металлическими коробами, разбросанными на фабрике, к не заколоченным фронтонам, и продолжили свою работу.
Забегая вперед, могу рассказать забавный случай с Колей Твердуновым, который на следующий год оказался на этом участке и поселился в этом же домике.
– Поселились, – рассказывал он, – затопили печку и я вышел из избушки полюбоваться речкой и окрестностями. Стою, оглядываю окрестности, фабрику, мимоходом глянул на крышу избушки… И оторопел! Печка топится, а ни трубы, ни дыма нет. Я бросился в избу… Печка спокойно гудит… Все хорошо… Что за чертовщина?! Полез на чердак, все понял и успокоился.
Надо добавить, что у Коли был какой-то трагический случай, связанный с угаром от печки с кем-то из его родственников, поэтому к этим делам он относился очень болезненно и осторожно.
Руины обогатительной фабрики
Что-то я никак не доберусь до основной части своего рассказа. А она произошла на второй мой полевой сезон работы по кимберлитовым телам. Но первый определил и второй. Не было бы результатов по первому, не было бы такого интересного второго. Как без начала не бывает и конца…
Поскольку незначительное количество минералов-спутников можно было принять за некую зараженность ими от уже выявленных кимберлитовых тел выше по склонам (а одна из них, располагаясь на самой поверхности сопки, давала широкий шлейф зараженности вниз и в стороны по склонам, этакий треугольник), что я отрабатывал участок, можно сказать, машинально, надеясь больше на результаты минералогического анализа. Шлихи на минанализ я отсылал относительно регулярно, ко мне оказией залетал вертолет из Жиганска и привозил свежие батареи (у меня было что-то с питанием для рации – я превосходно слышал всех, а меня только в партии Шахотько и то слабо) и даже как-то залетел сам Осташкин, озабоченный плохой связью со мной, и привез новую рацию.
Василий Георгиевич, радист базы в Жиганске, взрослый здоровенный мужчина, бывший моряк (с которым я был на ты еще с Лобуи на Колыме), осмотрев привезенную от меня рацию, перекрывая басом все станции в эфире, сообщил мне:
– Витя, что ты там мудришь, рация прекрасно работает!
Он вообще относился ко мне всегда дружелюбно и даже еще когда я работал в отряде с Шульгиной на Колыме и связь в отряде была на мне, он прощал мне, видимо, по моей молодости и уважению к моему отцу, некоторую вольность в эфире, когда я передавал: – РСГВ! РСГВ! Здесь РЖ знак Музис-младший (вместо положенного РЖ Знак М). А вообще он был очень строг в эфире. Но это отдельная история.
Изба под баню. Речка Улах-Муна
Я и сам догадывался, что дело не в рации, но, когда понял в чем дело, уже и сезон подходил к концу. Как говорится: «Дело было не в бобине…».
Так вот, шлихи я отправлял в Жиганск, а минлаборатория была в Москве, а Москва была далеко и я прекрасно сознавал, что результаты получу только по окончании полевого сезона. Но то, что работы на нашем участке будут продолжены, я не сомневался.
Мы отработали второй участок. Устроили баню в одном из домиков, а поскольку комнаты были большие, а окна разбиты, заделали все как могли и поставили две буржуйки. Получилось и тепло и свободно.
Можно еще рассказать, в чем мы выпекали хлеб. Очень просто. На обоих участках (поселках) предшественниками были смонтированы по две железные бочки, положенные горизонтально и засыпанные сверху и по бокам галькой и песком, также засыпано почти на треть и днище. Дверца – просто вырубленное топором в торце квадратное отверстие. Два часа протопки, угли выгребались, на лопате засовывались формы с тестом, этой же заслонкой вырубленное окошко заслонялось и присыпалось выбранными углями. На короткую трубу клалась обычно влажная брезентовая рукавица и плоский камень-плитка.
Хлебная печка. Вид сбоку.
Минут сорок ожидания – и достаешь испеченные буханки – вкуснейший хлеб. Особенно в почете были корочки-горбушки. В маршрутах тем о обедали – чай и хлеб с сахаром. Это потом уже, когда нам стали поставлять колбасный фарш и «Завтрак туриста» в банках (вместо тушенки) и достаточно сгущенки, мы брали с собой на обед по банке фарша или сгущенки. Банка на три-четыре человека.
С живностью было не ахти, хариуса мало, но на участке с фабрикой было небольшое озерцо и, найдя на берегу две покореженные «морды» из металлической сетки, я выправил их, привязал веревку и закинул в воду. Вечерком проверил – полно мелкой рыбешки, отдельные до 5 см. Нашел здесь же какой-то старый чайник, вывалил в него рыбешку и с полным чайником рыбешки вернулся к домику. Мелочь даже потрошить не стали, завернули в марлю и сварили ушицу, а крупных выпотрошили и даже пожарили.
К середине августа подросли и зайчата, мы не трогали их до осени, а уж когда их стало не отличить от родителей, я аккуратненько открывал форточку и щелкал по одному из мелкашки. Бывает делал засидку на верхнем этаже фабрики, вечером они вылезали из норы и резвились среди кустиков и всякого железного хлама. Они побелели и хорошо были различимы даже в сумерки на фоне желто-красного кустарника карликовой березки и зеленоватого мха.
4. ГОСТИ
Ремонт крыши. Оставленный поселок геологов
Можно еще рассказать о «гостях», которые посещали этот «эталонный» участок. Первыми высадились «мирнинцы» – небольшой отряд из трех молодых парней (геолога, радиста и рабочего) высадился у фабрики, а затем сплавился к основному поселку. Мы встретили их радушно, как положено на Севере. Поселились они в соседней с нашей большой комнате. Радист влез на крышу и воткнул в угол на коньке шест для антенны, при этом просто-напросто пробил рубероид, чем поразил меня своей «простотой». И конечно, когда пошел дождь, через крышу протекло на чердак, а с него в нашу комнату. Пришлось лезть и чинить. Поэтому и проводил я их с легким сердцем – храни нас бог от таких бесшабашных дураков.
Вторыми гостями был отряд Шахотькинцев, которые проехали мимо нас на нижний участок и обратно на вездеходе, «прибрав к рукам» несколько наших форм для выпечки хлеба, лежащих на улице возле «хлебной» бочки. «Мы сначала взяли, а потом подумали, а вдруг это ваши…» – сказали они, когда застали нас на обратном пути. Я отдал им эти формы, т.к. у меня был запас, но подумал: – «Оказывается, бесшабашное дурачье встречается не только среди мирнинцев». И еще мне было как-то неприятно, что они подстрелили прямо у нас на глазах одного из зайчат, которых мы выпасали и не трогали до осени.
Легендарный поисковик-алмазник Белик Ю. П. (справа)
Третьими был отряд из трех амакинских геологов во главе с Беликом, старейшиной Амакинки, о котором я много слышал от наших старших геологов, которые были хорошо знакомы со многими геологами Амакинки. Были с ним и две его собаки, молодой, очень резвый кобель и старенький легендарный Тюха, верный спутник Белика во всех его походах, о котором я тоже был наслышан и вот теперь увидел. Его именем он даже назвал одну из открытых им кимберлитовых трубок.
Белик тоже высадился здесь по каким-то своим делам и, закончив их, предложил мне:
– Пойдем с нами до устья.
И я с удовольствием пошел, засунув в рюкзак спальник-пуховик, банку тушенки, буханку хлеба и сахар. Одним из спутников Белика была молодая девушка Ирина, с именем которой у меня был связан целый эпизод впоследствии, когда я заверял небольшой перспективный участочек на речке Укукит.
Отобрав сверху вниз с десяток мешков с элювием склонов с шагом по 50 м, промыл его и установил, где изобилие спутников резко обрывается. На следующий день, захватив треногу с магнитометром, мы полезли на склон с твердым намерением открыть кимберлитовую трубку. Выйдя на намеченную точку, я заметил какое-то светлое пятно на лиственнице. Это был затес, на котором было написано: «Трубка ИРИНА открыта». Год и подпись – «Белик». Это был год нашей встречи на Улах-Муне. Мне было обидно.
И еще. Дойдя с ними до устья, мы поужинали, парень с девушкой стали ставить палатку, а мы с Беликом с ружьишками «отошли оглядеть окрестности озер» рядышком. Я искоса поглядывал, не проплывет ли ондатра, как посреди озера вынырнула гагара.
Гагара
Видимо, она заметила наше появление и нырнула. Гагары вообще очень чуткие. Но они редко когда улетают, предпочитают нырнуть и выплыть где-нибудь подальше. Я вскинул свою малокалиберную снайперку, на что Белик удивился:
– Ты что, это же гагара!
Надо сказать, что местные гагару за дичь не считают: и мясо ее жестковато, и обдирать сложно… А я ем ее с удовольствием – жестковата, зато мяса много и навар для бульона дает. А ощипывать и не обязательно, снимаешь кожу чулком и все. Я и ни уток, ни куропаток больше не ощипываю, просто обдираю и все.
– Да я разок стрельну, на удачу, – ответил я, понимая, что если попаду, придется раздеваться и плыть за ней.
А стрелять из снайперки – это не значит «наверняка»! Она хорошо приближает цель, но, если ошибешься с расстоянием, да еще по такой малой цели, да на воде – все равно промажешь. И я промазал.
– Пусть живет! – сказал я с облегчением, думая про себя, что и утка жива и плыть не пришлось.
Сибирский налим
Они и к рыбе так же относятся. Привыкшие к хорошей рыбалке и местные и наши из «старой гвардии» щуку и налима, например, и за рыбу не считают. Наш Иваныч, радист и завхоз партии (после Лачевского), доставая из сети щуку, презрительно выкидывал ее на берег, называя «сардоном». А мы, молодежь, после того, что видели на прилавках в рыбных отделах наших магазинов, уплетали ее, только дай. А какие котлеты мы наделали из здоровенной щуки, попавшейся нам в сеть на Колыме – до сих пор вспоминаю, облизываясь.
А на налимах наш отряд как-то весь сезон «просидел», ничего больше из живности не было (я этот эпизод в рассказе «В последний день…» описал).
И еще. Вернувшись с Беликом к лагерю, мы еще попили чайку, они стали готовиться к ночлегу, а я отошел обратно к озерам. Подстрелил там двух ондатр и, придя к палатке, подвесил тушки на лиственницу где-то на уровне головы. Забравшись в палатку, тоже улегся.
Ücretsiz ön izlemeyi tamamladınız.