Фиктивный брак Враницких длился уже около трех месяцев, но за все это время они почти не разговаривали по душам. Разговор всегда шел на деловые темы, касающееся рабочих моментов, не считая мелких перепалок, наподобие той, что произошла на вечере в бассейне. В целом, Алберт всегда был приветлив с Полиной, доброжелателен и любезен.
Полине же поначалу было комфортно в этом режиме, но с каждой проходящей неделей это начинало все больше угнетать ее. Она чувствовала, что снова тонет в своей вечной истории о «положительном безразличии».
С каждым днем Алберт становился все более интересен Полине как персонаж, как человек, у которого есть своя история. А неведомый ей случай в Гималаях еще больше подогревал этот интерес и противоречивые чувства к Враницкому. Полина пару раз пыталась найти о тех событиях хоть какую-то информацию в интернете, но сведений было мало. Все источники сообщали в общем-то одно и тоже. По вине Алберта 6 лет назад пропал без вести его близкий друг. И более ничего.
Это интриговало Полину, но гораздо больше ее тяготило другое. Ее напрягала какая-то неопределенность в отношениях между ними. И хотя она по-прежнему испытывала к нему чувства скорее отрицательные, чем положительные, она уже не могла не признавать, что ждет от Алберта какого-то прояснения его личного к ней отношения. Если таковое вообще имеется.
Начало декабря в тот год выдалось теплым, бесснежным и напоминало затянувшийся, влажный и ветреный октябрь.
Полина стояла, прижавшись к освещенному заходящим солнцем стволу высокого старого клена, погруженная в полудрему свежего зимнего полудня, закрыв глаза, слушала шепот дрожащих на ветру, обнаженных веток. В нем ей слышался тихий голос ночного прибоя, шорох шагов, мягко вязнущих в нежности остывающего, теплого песка, мерное гудение южных цикад, устроившихся в высокой траве у акаций.
Послышался шум мотора, Полина, вздрогнув, открыла глаза и с грустью или даже обидой посмотрела на закатный сад – это было так далеко от тех мест, где она только что побывала.
– Здравствуй! – услышала Полина как всегда приветливый голос Алберта и, повернув голову, увидела его самого.
– Привет, – уныло бросила девушка и, развернувшись к Алберту спиной, побрела по тропинке прочь от дома.
Безразлично чужое. Ненужное… Ненастоящее…
Может, мне это только снится?
После обеда Полина, наливая в чашку темно-золотой чай с бергамотом, как бы невзначай бросила:
– Скажи, а у тебя сейчас есть кто-нибудь?
Алберт и бровью не повел, продолжая наслаждаться ароматным жареным сыром – своей любимой закуской, которой часто лакомился после основного приема пищи в качестве своеобразного десерта.
Полина продолжала:
– Мы же можем с тобой поговорить как приятели, в конце концов. Живем бок о бок три месяца и не знаем друг о друге элементарных вещей. У тебя есть женщина?
– Нет, – спокойно и несколько холодно ответил Алберт, в упор глядя на Полину.
Она с досадой отвела глаза, но через секунду, снова набравшись храбрости, задала еще один вопрос:
– А какие женщины тебе нравятся?
– Мне нравятся женщины, которые не задают лишних вопросов.
Полина поджала губы в ироничную улыбку.
– А как понять, какой вопрос будет лишним?
– Умные женщины всегда понимают это.
– А-а-а, – с издевательским пониманием протянула она. – Значит нравятся умные… Не частое явление в среде гламура и моды, но допустим. Хорошо, а какие-нибудь внешние параметры у этих умных женщин без лишних вопросов есть? Может быть, отсутствие лишних килограммов или отсутствие лишних элементов одежды? – уже с издевкой спрашивала Полина.
Алберт, уже успевший разделаться с жареным сыром и переключить свое внимание на ленту новостей в телефоне, поднял глаза, встретился взглядом с Полиной и улыбнулся, оценив ее грозный вид.
Полина скосила глаза на блюдце из-под чашки и поджала губы.
– Скажи мне, Паула… Почему ты все время хочешь разозлить меня? Почему пытаешься задеть, рассердить? А поняв, что у тебя ничего не выходит, раздражаешься сама.
Полина понимала, что не в силах на равных говорить с этим человеком, он буквально уничтожал ее храбрость, дерзость, злость, с таким трудом скопленные за все это время. Причем как уничтожал! Одним взглядом серых спокойных глаз, одним движением тонких губ.
С Полиной было это впервые. Обычно с мужчинами она чувствовала себя либо умнее, развитее, либо просто лучше. Даже если она и была с мужчинами довольно зажата, то не могла раскрыться, именно потому что чувствовала свое превосходство. Она остро чувствовала в людях примитивность мышления, недалекость, даже, может быть, простоту, и болезненно на это реагировала.
Она не могла заставить себя общаться с человеком, который по ее мнению был глуп… или прост. Он мог быть добрым, нежным, заботливым. Но Полина ставила на нем крест, если улавливала в нем эту примитивность. Теперь же Полина, наоборот, чувствовала свою слабость, беспомощность перед Албертом.
Она смотрела в полированную поверхность стола на свое отражение и глотала обиду. Да, ей до боли в груди, до слез было обидно за себя. И она чувствовала, что вот-вот расплачется, сейчас, здесь, из-за пустякового разговора. Ей нужна была передышка, переход хода, и она устроила его следующим образом. Не глядя на Алберта, закусывая губы, она поднялась из-за стола, вытащила из небольшого навесного шкафчика пачку сигарет и уселась в кресло, так что теперь видела лицо Враницкого в профиль.
Закурив, Полина снова нашла в себе силы взглянуть на Алберта, который с интересом следил за ее действиями.
– Так ты все-таки куришь? Я думал тогда у бассейна, ты просто играла, чтобы позлить меня.
– Нет, – отозвалась Полина, выпуская изо рта вместе со вздохом небольшое белое облачко дыма. – Нет, я не курю.
Она закинула ногу на ногу и, положив локти на подлокотники кресла, вскинула брови, отчего лицо и вся ее поза приняли недовольный и даже надменный вид.
– Знаешь, просто я не выношу, когда меня держат за дуру. А это ощущение не покидает меня уже около трех месяцев. Странно, да? Какое совпадение. Мы с тобой тоже знакомы три месяца.
Алберт посмотрел на нее внимательно, но ничего не ответил.
– Я не курю… – вдруг снова повторила Полина и, затушив сигарету, поднялась с кресла. – Вот так.
Она сделала несколько быстрых шагов к выходу из комнаты, но Алберт остановил ее, поймав пальцами ее маленькую ладонь. Полина вздрогнула и отвернулась. Она не могла смотреть ему в глаза.
– Я никогда не вру, Паула. Почти никогда. Просто потому, что мне это не нужно. Я умею добиваться своих целей другими способами. Если я скажу, что мне абсолютно все равно, веришь ты мне или нет, это будет неправдой. Мне было бы неприятно думать, что ты мне не веришь. Но знаешь, я привык к тому, что мне не нужно убеждать людей в своей правоте. Я могу добиться того, что люди будут вести себя так, как нужно мне. Может быть, это звучит цинично, но это так.
Полина, не скрывая негодования, воскликнула:
– Кем ты себя считаешь? Демиургом? Наслаждаешься тем, что сильнее других? Может, думаешь, и со мной пройдет этот номер? Только я не собираюсь быть твоей игрушкой.
– Нет, Паула, я не считаю себя повелителем судеб. Поверь мне, удовольствие я получаю несколько от других вещей. Просто я привык ставить цели и достигать их.
– Но ведь я, Альбер, я служу средством достижения твоей цели? – допытывалась Полина. – Ведь ты сам говорил мне об этом!
– И да, и нет, – Враницкий улыбнулся, поймав себя на новой мысли.
«Ты и есть моя цель».
– Тогда что тебе от меня нужно? Почему ты просто не можешь сказать, как ты ко мне относишься? Знаешь, правда, я не настолько хороша, как потенциальная медийная личность, которую ты из меня планируешь сделать, не настолько сильна как писатель, чтобы быть выгодным вложением денег. Я понимаю, это глупо, я, должно быть, выгляжу полной дурой, задавая тебе такие вопросы…
– Я так не считаю. По-моему, ты должна это чувствовать. Но ты чувствуешь все наоборот. Почему ты во всем видишь какой-то негатив? Почему все время ждешь от жизни подвоха?
Полина молчала, чувствуя, как ее рука дрожит в его сильной и большой руке и бешено колотится ее сердце, и еле сдерживала подступающие слезы.
– Я просто хотел сказать тебе, что обычно я говорю то, что думаю – иногда это идет мне во вред, но чаще – на пользу. Поэтому если я говорю, что считаю тебя перспективной, интересной, умной и безумно притягательной девушкой, значит так оно и есть. Я бы никогда не взялся за проект под названием «Паула Стоун», если бы считал иначе.
Полина, засмеявшись, закинула голову наверх, потом провела рукой по лбу и улыбнулась и с оттенком легкой горечи повторила:
– Проект… А расскажи, каков проект под названием «Алберт Враницкий»? Ведь твоя собственная жизнь – это тоже твой проект, не так ли?
– Да, как и жизнь любого человека – только его собственный проект. Я глубоко убежден, что люди сами творят свою жизнь, а если они этого не делают, то вынуждены проживать не свои жизни, являясь частью чьих-то чужих проектов. Как у вас говорят, «человек сам кузнец своего счастья», кажется?
– Практичный подход к жизни.
– Я бы сказал – эффективный.
– Скажи, а ты во всем стремишься быть эффективным?
– А что плохого в эффективности?
– Ничего… Но лично я – ужасно непрактичный человек.
– Ты недооцениваешь себя, Паула. Если бы в тебе не было ни доли практичности, тебя бы сейчас не было здесь.
Полина рассмеялась.
– Что это? – воскликнула она. – Намек на мою меркантильность?
– Отнюдь, – Алберт улыбнулся своей чарующей улыбкой, от которой у Полины вновь, как и тогда, на вечере их помолвки, побежали мурашки по всему телу. – Мне нравятся практичные люди.
– И женщины?
– Особенно женщины. – Враницкий заглянул Полине в глаза и вдруг прижался к ее руке долгим поцелуем.
Полина легонько высвободила кисть из ладоней Алберта и тихо, но отчетливо, сказала:
– Не делай так больше.
– Почему?
– Потому что это похоже на ухаживание.
– Ну и что? Я разве не могу за тобой ухаживать?
Полина вздохнула.
– Алберт… Отношения мешают бизнесу, а мы с тобой – деловые партнеры.
– Я не вижу причин, мешающих нам стать кем-то большим. Друзьями, например.
– Ты сам назвал меня своим проектом. Пусть так. Я даже не стану спорить с этим. Мне в тебе нравится как раз то, что ты называешь вещи своими именами. Давай не будем отклоняться от заданного курса. Я теперь знаю, как ты относишься ко мне. Как к тебе отношусь я…
– И как же? – быстро перехватил ее мысль Алберт.
– Как к работодателю.
– Как это приземленно! Вот я и поплатился за свою любовь к практичности, – лукаво улыбнулся Алберт. – И ни капельки человеческой симпатии?
– Не будь у меня к тебе ни капельки симпатии, я бы ни за что не согласилась стать проектом под названием «Паула Стоун».
Алберт внимательно посмотрел на ее.
– Ты мне нравишься, Полина, – серьезно сказал он. – Ева была права, назвав тебя удивительной.
Полина подошла к окну и, разглядывая стылый, окутанный легкой дымкой тумана сад, сказала:
– Кстати, почему ты не женился на ней? По-моему, вы идеально подходите друг другу.
Алберт пожал плечами и покосился в телефон
– Мы слишком похожи, чтобы быть вместе. Я не терплю конкуренции, и Ева тоже. Я предпочитаю руководить процессом (любым), – на этом слове он сделал акцент, усмехнувшись, и продолжил, – Ева тоже. Сложно вести корабль к пункту назначения, когда на нем два капитана, согласись. На мой взгляд, в паре должен быть один лидер.
– Патриархально!
– Ты все время спешишь с выводами, девочка моя, – Алберт впервые назвал Полину так, и она было вспыхнула, но почему-то промолчала. – Я сказал «один лидер», но не сказал, что это обязательно должен быть мужчина. Если мужчина готов предоставить эту роль женщине, то пожалуйста. Таких пар предостаточно. И они счастливы. В моей же личной модели отношений лидером предпочитаю быть я. Но я не навязываю свою модель миру.
– А что же женщина, какова должна быть ее роль рядом с тобой?
– Вдохновение, Паула. Вдохновение для движения вперед. И, кстати, у нас с тобой в этом отношении идеальный союз. Ты пишешь – я издаю. Ты создаешь – я двигаюсь дальше.
– Но ты делал это и без меня.
– Делал. Ловил вдохновение в другом.
– Именно поэтому я и склонна считать, что одного вдохновения для отношений недостаточно. На нем далеко не уедешь, правильно?
– Правильно, – согласился Враницкий, глядя на Полину так, словно одним этим словом хочет предупредить ее, что весь этот разговор – только начало какой-то новой игры Алберта.
Она ждала, что он скажет дальше, но он молчал. Полина отошла от окна и, проходя мимо Алберта, улыбнулась ему. Он задержал ее, легонько притянув за руку к себе, и снова прикоснулся губами к ее кисти. Потом отпустил и, проводив до дверей взглядом, подумал: «Что? Что в ней такого?». Она еще раз улыбнулась ему и вышла из комнаты. Алберт быстро допил остывший кофе и уехал в город.
Приближалось Рождество. Город дышал ожиданием праздника.
Весь центр пестрел иллюминацией и лучился бликами разноцветных фонариков. На Староместской площади красовалась главная елка города, вокруг которой разместилась уютная рождественская ярмарка. Туристов становилось все больше. Люди толпились у шатров, где наливали сваренное ви́но, а на открытых углях готовили трдло – излюбленное чешское лакомство из дрожжевого теста, посыпанное сахаром.
Алберт сидел в кабинете своего офиса, из окон которого были видны острые темные шпили собора Святого Витта, разбирал принесенные секретарем бумаги и думал о текущем положении дел. Первый раз в жизни Алберт не понимал, в правильном ли направлении он движется, первый раз в жизни он не мог объяснить логику своих поступков. И мыслей.
Телефон разрывался от звонков и сообщений с приглашениями на ежегодные рождественские обеды, ужины, встречи и вечера. А Алберт не отвечал никому и ловил себя на мысли, что у него совершенно нет желания посещать все эти мероприятия, а главное видеть всех этих людей. Модели, фотографы, рекламщики, пиарщики всех мастей, новые контракты и знакомства, конкуренты… с каждым из которых нужно держать марку. Быть идеальным.
«Что это, – думал Алберт, снова и снова пытаясь найти ответ внутри себя, – может, я просто устал, и нужно бросить все, уехать куда-то на пару недель и ни о чем не думать?».
Нет, тут было что-то еще, и Алберт не мог отрицать этого, как бы ни хотел. Невольно его мысли вновь и вновь возвращались к Полине. Уже недели три она была полностью поглощена своим романом, который они с Албертом запланировали издать к весне, и бывали дни, когда они даже не виделись, не то что не разговаривали. Полина временно прекратила писать для рубрики в журнале и за весь декабрь появилась всего на паре мероприятий. В то время как Алберту напротив приходилось ежедневно бывать то тут, то там.
До Рождества оставались считанные дни, а Алберт вместо обычного воодушевления и предвкушения всей этой предпраздничной суеты чувствовал одно лишь раздражение и какое-то новое для себя, засевшее где-то под сердцем щемящее беспокойство, которое пока не мог идентифицировать. Пока он понимал только одно – связано оно было с ней…
Алберт был удачлив, но удачлив в силу своего характера, приобретенных навыков и убежденности в своей удаче. «Везет сильнейшим», – любил повторять он и был прав.
К тридцати годам Алберт привык к течению своей жизни в подобном ритме. За целью он ставил цель и со временем научился предугадывать, что готовит ему завтрашний день.
Постепенно Враницкий сделался скучающим игроком в карты, который знал наперед все ходы своих соперников и который уже от нечего делать, чтобы хоть как-то разнообразить монотонность игры, блефовал при откровенно плохой карте и все равно выигрывал. По инерции. И как умный и опытный игрок Алберт в последнее время начал чувствовать приближение конца этой инерции. Это тревожило и забавляло его одновременно.
Ему хотелось заглянуть за занавеску, скрывающую то, что приготовила ему судьба: без постоянной смены впечатлений Алберт не мог. Поэтому последние два или три года он начал позволять себе импровизировать в большей степени, отклоняясь от заданного им же самим плана и пускаясь в небольшие приключения. И конечно, в первую очередь это касалось женщин. В то же время даже эти легкие импровизации Алберт в силу привычки, зачастую неосознанно, держал под контролем, он знал, чем и когда завершится очередная его забава.
Надо сказать, что таким Алберт был не всегда. Когда-то он ненавидел заглядывать вперед, загадывать сроки той или иной истории и тем более ход развития отношений. В какой-то степени он был гедонистом, человеком, предпочитающим «ловить момент», наслаждающимся этим моментом и ощущением себя в нем.
Однако со временем Алберт сделался жестче, расчетливее, вступая в отношения, он уже не мог не просчитывать развитие ситуации. Постепенно ему стало казаться, что он знает все наперед, что все повторяется от раза к разу и «ничто не ново под луной»1.
От этого пресыщения обыденностью он бросался в поиск новых и новых ощущений, эмоций, впечатлений, ему все казалось, что он чего-то не замечает, что что-то все время ускользает из его рук, он получал почти все, чего хотел, и поэтому быстро терял интерес к полученному.
И все же теперь он стал спокойнее, привычка брала вверх над неутоленным желанием чего-то неизведанного, и он опять-таки по инерции продолжал угадывать последовательность развития той или иной истории.
И вот появилась она. Женщина, которая стала его женой, но которая была ему настолько чужой, как никакая другая женщина в его жизни. Начиналась новая история. И Алберт не мог и представить, когда, а тем более чем закончится эта новая история с его женитьбой. Планомерное течение его жизни было нарушено, и Алберт осознавал, что почти не в силах остановить движение сумбурно обрушившихся на него событий.
Он помнил свою первую мысль, которая пришла ему в голову, когда он увидел Полину, и эта мысль была такова: «Эта девочка будет моей женой». Он не знал тогда, не знал он и сейчас, почему вдруг именно эта мысль пришла ему в голову. Но зато он знал другое: загаданное, уже исполнившись на бумаге, стало почти недостижимым в реальности. Поставив свою подпись рядом с подписью этой девочки, он воздвиг огромную стену между ними. Полина сделалась его женой, но принадлежать ему не стала. И возможно, никогда не станет. И их последний разговор о «деловых отношениях» только подлил масла в огонь.
Что он испытывал к Полине? К Пауле? Азарт, интерес или, может быть… Алберт не давал себе возможности подумать об этом. Но сдаваться не входило в его планы. Он был игрок и, более того, игрок опытный. Пока он не мог понять, почему он это делает, но он решил во что бы то ни стало добиться новой, как ему казалось сначала, не слишком сложной, а как оказалось впоследствии, главной и последней цели в его жизни.
Было обеденное время, и, чтобы как-то развеяться от этих мыслей, Алберт решил прогуляться. Он накинул пальто и готов был уже выйти из кабинета, как в дверях буквально столкнулся со своей секретаршей и еще одной женщиной, в которой он, конечно, сразу узнал Соню Соукалову.
Соукалова, бывшая топ-модель, сейчас переквалифицировалась в «звездные» журналистки, а когда-то она начинала карьеру в СМИ у Алберта в журнале. Однако очень скоро им обоим стало понятно, что у них разные взгляды на главные цели в журналистике, и их пути разошлись.
Теперь имя Соукаловой было неразрывно связано с самыми пикантными скандалами, сплетнями и прочими блюдами, что обычно подаются в желтой прессе. Соукалова любила копаться в чужом белье и делала это весьма умело. Последние полгода она работала у Макса Новотного – главного конкурента Враницкого в издательском бизнесе, и ходили недвусмысленные разговоры о том, как она получила свое место.
– Алберт, дорогой, привет! А я к тебе, – фамильярно кривляясь, объявила Соня и отмахнулась от пытавшейся задержать ее секретарши. – Я без записи, но ты же примешь меня по старой дружбе? – она фальшиво улыбнулась и уверенно шагнула в кабинет.
– Здравствуй, Соня. Вообще-то, у меня совершенно нет времени на праздные разговоры. Ты по делу? – мило улыбаясь, отозвался Алберт, продолжая застегивать пальто.
– Я отниму всего пять минут твоего драгоценного времени. Я от Макса.
Алберт кивнул секретарше, и та удалилась, закрыв дверь, оставив Алберта и Соню вдвоем.
– Я тебя слушаю. Что за сверхважное послание от Макса, которое нельзя сообщить в электронном письме или по телефону?
– С некоторых пор ты не читаешь сообщения, Алберт. И перестал отвечать на звонки. Никак тебя не поймать.
– А зачем меня ловить? Тем более Максу.
– Завтра мы будем отмечать пятилетие «Лакшери». Будет крутая вечеринка. Макс приглашает все сливки нашей ниши. Ты в их числе.
– Передай Максу, что я весьма польщен, но не могу принять приглашение. У меня другие планы.
– Как жаль! А мы думали, вы с Паулой придете. А то что-то вы совсем не показываетесь вместе. Некоторые уже и не верят, что вы действительно пара. Ты ходишь по вечеринкам один, а она недавно показалась в компании Горака, они весьма мило проводили вместе время. Кое-кто даже утверждает, что видел, как поздно вечером они куда-то отправились вдвоем на такси.
– Соня, все в тебе прекрасно. Кроме твоих очаровательных губок.
– А что не так с моими губками?
– С них постоянно слетают непроверенные факты, слухи и сплетни. Это непрофессионально для журналистики такого уровня, как наш, Соня. Кажется, именно за это я тебя уволил, не напомнишь?
Журналистка недовольно передернула плечами.
– Но, видимо, Макс, все-таки нашел хорошее применение этому милому ротику, раз ты так надолго у него задержалась.
Соукалову перекосило. Алберт бил Соню ее собственным оружием.
– Знаешь, Алберт, когда-нибудь ты поймешь, что как друг я гораздо выгоднее, чем как враг. Но будет поздно.
– Я переживу это. И если ты закончила, то мне нужно идти. Привет Максу!
С этими словами он подошел к двери и, открыв ее, ожидающе посмотрел на Соню.
Она с деланной томностью накинула на плечи коротенькую шубку и медленно продефилировала мимо Алберта.
– И все-таки подумай насчет завтра. У Макса для тебя есть пара интересных идей. К тому же будет много полезных личностей. И не забудь свою фиктивную женушку.
Алберт невозмутимо выслушал этот змеиный выпад и, обогнав Соукалову, вышел на улицу, сел в машину и направился к Франтишеку.
Враницкому хотелось послушать жизнерадостный голос друга и его прямолинейные, но именно этим и ценные шуточки в отношении самого Алберта.
Франтишек обрадовался его приезду. Враницкий нечасто навещал его дома. Чаще они виделись на всевозможных тусовках и вечерах, куда Алберт всегда приглашал старого друга.
Франтишек окинул его своим фирменным «инспекторским» взглядом и усмехнулся.
Алберт не начинал разговор первым.
– Ал, после твоей странной женитьбы я не узнаю тебя. Что с тобой происходит, брат? – Франтишек подошел к небольшому навесному шкафчику, что служил домашним баром, достал оттуда бутылку виски, плеснул пару капель в бокал себе и Враницкому.
Алберт молчал, разглядывая, как влага в стакане переливается янтарными отблесками. Он сам приехал к Франтишеку, чтобы переброситься парой фраз со старым другом, но теперь уже как будто жалел об этом.
– Дело в ней, Ал? – продолжал допытываться Франтишек.
– Да, в ней, – после паузы нехотя ответил Алберт, словно признаваться в этом, в первую очередь самому себе, ему было трудно. – Франк, я не знаю, как это объяснить. С того самого дня что-то изменилось. Я словно больше не управляю своей жизнью.
Он замолчал, словно подбирая слова и пытаясь разобраться в ворохе накопившихся у него за все эти месяцы мыслей.
– Она ведь могла этого не делать… Но с той самой секунды, когда она взяла ручку и подписала договор, вся моя привычная жизнь, что-то внутри меня начало рушиться. И я ни черта не могу с этим поделать. Франк, ты знаешь меня лучше всех, скажи мне, что происходит?
Франтишек внимательно и даже несколько удивленно выслушал Алберта и присвистнул.
– Да ты просто втюрился в нее. Вот и все. Первый раз в жизни по-настоящему втюрился.
– Ну и словечки ты выбираешь для подобного разговора, – отозвался Алберт и вдруг ошеломленно добавил, – ты думаешь?
– Я не думаю. Я вижу это.
Алберт не отвечал, словно не в силах был в это поверить.
– Но если ты мне не веришь, давай проведем тест. Первый вопрос: о ком ты чаще всего думаешь?
– Франк…
– Так, второй вопрос. Тебя больше не привлекают другие женщины? Тебе не хочется ходить по всем этим тусовкам и наслаждаться их обществом, как раньше?
Алберт качал головой. Франтишек безжалостно продолжал.
– Наконец, ты убеждаешь себя, что ничего к ней не испытываешь? – Франк окинул Алберта победным взглядом и резюмировал. – Итак, мой диагноз: пан Алберт Враницкий, вы впервые по-настоящему влюблены. И меня это пугает.
– Почему?
– Да потому, что если все дело только в этой девчонке, то я вообще не вижу здесь для тебя проблемы! Для тебя, Ал! Ты говорил ей, что любишь ее?
– Нет. Но я и сам не знаю до конца, что я чувствую. Поэтому не говорил.
– Ну так скажи. Женщины это любят. Ну что, мне учить тебя? Как-нибудь, после хорошего секса…
– Франк…
– Постой, вы что с ней не…? – Франтишек оторопело уставился на Алберта. – А какие у вас с ней вообще отношения?
– Деловые. Или, проще говоря, – никаких.
– Так-так-так, а вот это уже серьезно. Ты живешь с бабой полгода, и у вас с ней никаких отношений. Старик, вот теперь мне реально за тебя стремно. Но я знаю, что тебе нужно.
– Что?
– Поставить цель. Как и всегда. Например, сегодня вечером – поцеловать ее. А, скажем, через неделю… ну ладно две… Ну, ты понимаешь?
– Франк, – в третий раз одернул друга Алберт, чувствуя весь идиотизм происходящего разговора.
– И не строй из себя святошу. А то меня сейчас вывернет от тебя. Как только у вас с ней это случится – все как рукой снимет. Вот увидишь. Старый добрый Франтишек не дает плохих советов.
Но Алберта, похоже, не устроили все эти доводы приятеля.
– А что если с ее стороны все это реально… фиктивно?
Франк рассмеялся.
– Ал, это не она к тебе подкатила, а ты к ней, забыл? С этим сюрпризом, с договором, со свадьбой?
– Да, и она воспользовалась этой возможностью.
– Я бы тоже такой возможностью воспользовался, так что тут ее упрекнуть не в чем.
– Но я могу просто не нравиться ей.
– Так понравься, Ал! Я никогда раньше не слышал от тебя подобных соплей. Может, тебе реально съездить куда-то отдохнуть? С ней, без нее – без разницы! Дружище, давай прекращай все это дерьмо, а то я всерьез за тебя испугаюсь.
Алберт улыбнулся.
– Ладно, Франк. Ты прав. Больше этого не повторится. А то меня уже самого от себя тошнит.
– Так-то лучше.
– Приходите с Мартой к нам двадцать пятого на обед. Будет Ева с кем-то из своих ухажером, Гашеки, отец. Никого лишнего.
– Заметано.