«Madame Bovary» kitabından alıntılar, sayfa 17

<...> Эмма чувствовала приближение какой-то силы, снимавшей с неё всю скорбь и муку, всякое ощущение боли, всякое чувство. Её плоть, облегчённая, казалось, утратила свой вес, начиналась другая жизнь; ей показалось, что существо её, поднимаясь к Богу, готово раствориться в этой любви, как рассеивается клубами зажжённый ладан.

-Понимаете, это очень неприлично!

- Почему? - возразил Леон. - В Париже все так делают!

Это был для нее самый веский довод.

То нещадно придиралась к служанке, то делала ей подарки, посылала в гости к соседям; точно так же она иногда высыпала нищим все серебро из своего кошелька, хотя особой отзывчивостью и сострадательностью не отличалась, как, впрочем, и большинство людей, выросших в деревне, ибо загрубелость отцовских рук до некоторой степени передается их душам.

Госпожа Бовари мать за весь день не проронила ни звука. С ней не посоветовались ни относительно наряда невесты, ни относительно распорядка свадебного пиршества; уехала она рано

... он испытывал то полное счастье, какое доставляет мелочная, скромная работа, занимающая ум легкопреодолимыми трудностями и успокаивающая душу окончательными осуществлениями, после которых нечего больше желать.

It was about this time that the widow Dupuis had the honour to inform him of the ''marriage of Monsieur Leon Dupuis her son, notary at Yvetot, to Mademoiselle Leocadie Leboeuf of Bondeville.'' Charles, among the other congratulations he sent him, wrote this sentence-

''How glad my poor wife would have been!''

Besides, Emma felt a satisfaction of revenge. Had she not suffered enough? But now she triumphed, and the love so long pent up burst forth in full joyous bubblings.

Then she recalled the heroines of the books that she had read, and the lyric legion of these adulterous women began to sing in her memory with the voice of sisters that charmed her. She became herself, as it were, an actual part of these imaginings, and realised the love-dream of her youth as she saw herself in this type of amorous women whom she had so envied.

Never had her eyes been so large, so black, of so profound a depth. Something subtle about her being transfigured her. She repeated, ''I have a lover! a lover!'' delighting at the idea as if a second puberty had come to her.

She thought, sometimes, that, after all, this was the happiest time of her life - the honeymoon, as people called it.